Ортензия – Оторва. Книга 8 (страница 42)

— Не-не-не, бегать я не буду, это не моё, а вот прыжки в воду, в высоту, скалолазание и шахматы — это запросто. Ну и до кучи автомат разобрать и собрать. Пусть не первое место, но в тройку лидеров обязательно загремим. Это я тебе обещаю.

Люсины глаза сделались ещё больше.

— А когда ты этому успела научиться? Сейчас в Москве? Тебя там что, эти дни тренировали?

— Ещё как, — подтвердила я, понизив голос, — с утра до вечера. Опытные тренеры.

Люся поморгала, наклонилась ближе ко мне и, приблизив губы к моему уху, спросила:

— Я догадалась. Тебя специально тренировать возили, да? А разве можно за пять дней научить всему?

— Не за пять, — я покачала указательным пальчиком, — только за три, всё остальное время заняла дорога.

На подружку было жалко смотреть, какая у неё сделалась физиономия, и я, не удержавшись, громко заржала. Именно так, потому как простым смехом это было не назвать.

Девчонки испуганно подскочили на койках, а из-за перегородки раздались возмущённые голоса.

— Вы там рехнулись, что ли? — загремел басом Виталик, чем ещё больше меня рассмешил.

— Бурундуковая, — взвизгнула Гольдман, — не успела приехать, и опять от тебя покоя нет.

— Бурундуковая? — спросил Виталик, — это точно Бурундуковая?

— Ну а кто ещё, — весело крикнула я в ответ, — всем привет и спокойной ночи. Раскричались они.

Глава 23

— Бурундуковая? Как, опять ты?

Надо же, узнал со спины, хотя я с утра напялила свою форму, чтобы не отличаться от остальных.

Я оглянулась. Ну наконец-то хоть одно знакомое лицо. Правда, не помнила, как его зовут. Мне он не представлялся, да и Каренин вроде его никак не обозначил. Запомнила лишь по тому, как он разглядывал мои ножки и орал, что я ему все утюги пережгла. А где я должна была сфарганить себе кофе? Митрофанова не было, и, как сказал новый солдатик на кухне, прошла смена, а Бубликов, едва я покинула лагерь, сразу горелку уволок к себе в подсобку, чтобы не пропала, тем более что, кроме меня, её больше никто не использовал.

И что? Идти к Бубликову и препираться с ним? Зачем, если подсобка с утюгами продолжала функционировать?

— Доброе утро, товарищ капитан, — я сделала улыбку, — представляете, нет горелки на кухне, а ведь товарищ майор, пардонте, товарищ подполковник сказал, чтобы её туда выставили. Помните, да, я без чашечки кофе никакая.

— Бурундуковая! — он размашистым шагом приблизился ко мне, но я уже подхватила турку с утюга и направила струю через ситечко в чашку.

— Надеюсь, товарищ капитан, вы озаботитесь горелкой. Я привыкла пить за день две-три чашечки, так что передайте прапорщику Бубликову мои самые горячие пожелания, — и выпорхнула наружу.

Он что-то ещё пробубнил в ответ, но я его уже не слышала. Прошла к нашей палатке и, усевшись на стул, принялась наслаждаться.

Подъём ещё не объявили, и потому на улице было тихо. Ветер трепал флаги на стойках, со стороны кухни доносились негромкие звуки, но в общем-то стояла полная тишина.

Ещё до подъёма из палатки выбрался Виталик и радостно подскочил ко мне, а в следующую секунду его лицо напряглось.

— Бурундуковая, что это?

Учитывая, что смотрел он мне прямо в лицо, я лизнула указательный палец и потёрла кончик носа, решив, что на нём осталось грязное пятно от утюгов, которые я перебирала в бытовке. Они все имели непристойный чёрный слой, и я вполне могла, почесав нос, оставить на нём пятно.

— А так? — поинтересовалась я.

— Да при чём здесь твой нос? — удивлённо проговорил Виталик, — что у тебя на ушах?

— А, — вспомнила я, — серёжки. В Кремле уши прокололи и навесили вот такие штуки. Чтобы на фото прекрасно смотрелась.

— Ты, ученица десятого класса. Комсомолка, — сообщил он мне, — и подобное не должна носить. Разве ты этого не знаешь? Это совершенно противоречит.

Он замолчал, так и не договорив, чему это противоречит.

Девчонки вчера в темноте, да ещё и волосы прикрывали, не разглядели мою обновку, и потому никто мне не объяснил, по какой причине серёжки носить нельзя.

А сейчас я убрала волосы за уши, и Виталик сразу возбудился.

— Чему противоречит? — спросила я, сделав очередной глоток. — А то не совсем поняла твой восторженный взгляд.

— Ты же понимаешь. Тем более здесь, на слёте. Немедленно пойди и сними.

— Во-первых, — сказала я, — не понимаю. А во-вторых, снимать не велено.

— Что значит «снимать не велено»? — не понял он.

— Я же сказала. Серёжки повесили для фото, и чтобы уши не загноились, теперь нужно месяц носить их. Поэтому снять никак не могу. Ушки жалко.

— Но зачем ты на ухо аж три серёжки повесила? Ты представляешь, что будет, когда тебя в таком виде кто-то из комитета комсомола увидит? Это же позор всему нашему отряду.

— А я здесь при чём? — усмехнулась я. — Сказала же, делали фото.

И это хорошо, что я серёжки успела другие повесить. Просто длинные, тонкие стержни, которые симпатично свисали вниз. Увидел бы он болванки из комплекта, и мог запросто шок получить.

Он несколько секунд молча взирал на моё ухо, при этом часто моргая.

— И снять нельзя никак на время проведения слёта?

— Никак, — подтвердила я.

Он ещё около минуты взирал на мои украшения.

— А ты можешь хотя бы волосы на уши опустить, чтобы прикрыть их? Может, никто и не заметит.

— А если заметят, то что? Во многих отрядах взрослые женщины присутствуют, и у всех без исключения имеются разные золотые изделия. И каждая из них знает, что после прокалывания ушей серёжки снимать нельзя. Понял? Поэтому никто ничего не скажет.

— Ну, не знаю, — проговорил он в раздумье. — Если увидят, будешь сама выкручиваться.

— Не переживай, — пообещала я. — Выкручусь. Легко и быстро.

Я допила остатки кофе и снова направилась в бытовку, но пройти внутрь мне капитан не позволил.

— Иди на кухню, — он показал рукой. — Сваришь себе кофе на котле, на котором готовят еду. А горелку сегодня принесут.

— Да щаз, — я отрицательно мотнула головой. — Буду себе место разыскивать. В прошлый раз уже пробовала, сейчас этот вариант не прокатит.

— Вот же, — капитан сплюнул на землю. — Пойдём к Бубликову, сейчас получишь свою чёртову горелку.

Совсем другое дело. Я ещё прикинулась немощной и заставила капитана дотаранить баллон до кухни.

Когда допивала вторую чашку, затрубил горн. Пришло в голову, что если когда-нибудь удастся вернуться в своё время, обязательно поставлю этот мерзкий звук на звонок Пантелеймоновича. Вот он охренеет, когда услышит.

Садия после завтрака утащила меня за палатку и, едва не подпрыгивая, рассказывала, как ей удалось на разборке автомата стать лидером.

— Я всё делала, как ты говорила, и у меня получилось! — восклицала она весело. — Я так благодарна тебе.

— А грымза? — спросила я. — Что он теперь говорит?

— А, — отмахнулась Садия, — приписывает все заслуги себе, мол, он разглядел во мне потенциал. Никто ведь не знает, что ты меня научила.

— Ну и пусть не знают, — махнула я, — главное, что ты сама знаешь.

Садия помялась с минуту, а потом спросила:

— Ева, а ты на меня не в обиде?

— За что? — удивилась я.

— Ну, я ведь даже обошла вашего Виталика по результатам, и вы потеряли очки.

— Не бери в голову, — рассмеялась я, — мы своё наверстаем.