Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 6)

Хозяин – лет семидесяти, с руками человека, который всю жизнь делал что-то руками, – поднял голову, когда они вошли, и что-то сказал Рафаэлло коротко, по-итальянски, с той интонацией, которая означает «давно не заходил». Рафаэлло ответил – тоже коротко, с усмешкой – и они обменялись ещё несколькими фразами, быстрыми, домашними, из которых Елена не поняла ни слова, но почувствовала смысл: старый знакомый, своя территория, всё хорошо.

Она огляделась, пока они говорили. Стены бара были крашены давно – белые когда-то, теперь цвета слоновой кости с серовато-жёлтым оттенком. На полке за стойкой – несколько старых фотографий в рамках, бутылки с ликёрами, кофемолка такого возраста, что казалась музейным экспонатом. Столики были маленькими, с мраморными столешницами, холодными и гладкими на ощупь – она коснулась одной, когда садилась. На подоконнике сидел кот – совершенно белый, с рыжим ухом, смотревший на улицу с таким видом, словно давно изучил всё, что там происходит, и пришёл к некоторым выводам.

– Он спросил, кто вы, – сказал Рафаэлло, когда они сели. – Я сказал – русская, с корабля. Он сказал, что у него была русская соседка в Неаполе в семьдесят восьмом году и она научила его делать борщ. Он до сих пор иногда делает.

– Борщ в Амальфи?

– Почему нет, – сказал Рафаэлло. – Хорошая еда не знает границ. – И добавил, будто мимоходом: – Это, кстати, итальянская философия. Мы очень серьёзно думаем о еде.

– Я заметила.

– Нет, – сказал он мягко. – Пока не заметили. Но заметите.

Кофе принесли в маленьких белых чашках – эспрессо, тёмный, с пенкой цвета орехового масла, такой плотной, что ложка, если бы была, утонула бы не сразу. Елена сделала первый глоток и закрыла глаза на секунду. Это был не просто кофе. Это был вкус, у которого был объём: горький первый слой, потом что-то тёплое и почти сладкое под ним, потом – долгое послевкусие, которое не хотелось перебивать.

– Хороший? – спросил он.

– Очень.

– Здесь всегда хороший, – сказал он без гордости, просто как факт. – Нонно Бруно делает сам, каждое утро. Он говорит, что кофе – это не напиток, это – come si dice – ритуал. Начало разговора с днём.

– Начало разговора с днём, – повторила она. – Красиво.

– У нас много красивых слов для простых вещей, – сказал он. – Это, наверное, потому что мы думаем, что простые вещи – не простые.

Она посмотрела на него поверх чашки. За окном – узкий кусочек улицы, ноги прохожих, тот самый белый кот, перебравшийся теперь на ступеньку снаружи и наблюдавший за происходящим с философским спокойствием. Откуда-то снизу, с набережной, доносился шум туристической жизни – голоса, шаги, чей-то смех – но здесь, в полуподвале нонно Бруно, всё это было отдельно. Другой слой города. Настоящий.

– Вы сказали, что живёте в Амальфи, – произнесла она. – Но вы были в Москве. Год.

– Да.

– Учились чему?

– Архитектуре. – Он произнёс это без паузы, но что-то в интонации изменилось – едва заметно, как меняется свет, когда тучка закрывает солнце на секунду. – Потом вернулся. Работал здесь, в Неаполе, ещё в Риме немного. Потом отец заболел. Потом – ферма.

– Ферма?

– Оливки. И лимоны немного. – Он посмотрел на свои руки – мельком, привычно, как смотрит человек, который знает каждый шрам на своих ладонях, но давно перестал удивляться. – Это другая работа. Другие руки нужны. – Помолчал. – Я не жалею.

Она слышала в этих словах что-то ещё – не ложь, но и не всю правду. Тот самый характер, о котором он говорил применительно к Неаполю: есть, но не весь на поверхности. Она не стала спрашивать дальше. Рано, – сказала себе. – Это не последний разговор.

– А вы? – спросил он. – Москва, редакция…

– Откуда вы знаете про редакцию?

– Вы говорили. Там, у церкви. Когда я спросил, чем занимаетесь.

Она не помнила, что говорила это. Значит, говорила – просто сама не запомнила, потому что была занята тем, что не заблудиться ещё сильнее.

– Книги, – сказала она. – Редактирую рукописи. Художественная литература в основном.

– Значит, вы читаете много чужих историй.

– Да.

– И как – это помогает понимать людей?

Вопрос был прямым, без подвоха, просто вопрос. Она подумала честно.

– Иногда мешает, – сказала она. – Начинаешь искать в людях структуру. Завязку, развитие, кульминацию. А люди – не рукописи. У них нет редактора, который расставил всё по местам.

– Nessuno, – сказал он тихо. – Никто.

– Что?

– Это хорошо, – объяснил он. – Неотредактированный человек – настоящий. Со всеми lapsus, ошибками, повторами. – Он чуть улыбнулся. – Как этот город.

Она смотрела на него – и поймала себя на том, что улыбается. Не вежливо. По-настоящему. Нонно Бруно за стойкой, не глядя в их сторону, что-то негромко напевал – старое, мелодичное, родное ему с детства. Кофе остывал в чашках. Кот снаружи зевнул, показав розовую пасть, и снова сомкнул глаза.

– Покажите мне неофициальный Амальфи, – сказала Елена.

Рафаэлло допил кофе, поставил чашку – аккуратно, без звука.

– Con piacere, – сказал он. – С удовольствием.

* * *

Они ходили два часа – не по маршруту, а по тому, что он называл «il mio Amàlfi», «мой Амальфи». Это был город внутри города: старая бумажная фабрика в ущелье за центром, где с тринадцатого века делали бумагу и где до сих пор стоят жернова над ручьём – потемневшие, тяжёлые, пахнущие сыростью и временем. Здесь воздух был другим – влажным, прохладным, с запахом мха и старого дерева, и вода в ручье была удивительно чистой, прозрачной до дна, и в ней отражалось небо, и камни на дне были гладкими и разноцветными. Елена наклонилась над ручьём и коснулась воды рукой – холодная, живая, настоящая.

Потом – терраса над городом, куда вела лестница в сто двадцать ступеней. Подъём был крутым, и она не ожидала, что будет так тяжело: колени к пятидесятой ступени начали давать советы, а к сотой – настаивать на них. Но наверху – вид, ради которого лестница имела смысл: весь залив сразу, весь город внизу, крыши и колокольня, и лимонные сады на склонах, зелёные и густые, как будто кто-то нарочно их засадил, чтобы было красиво смотреть сверху. Воздух здесь был другим – чище, суше, с запахом нагретого камня и смолы от сосен на соседнем склоне.

– Лайнер, – сказала она, увидев его внизу, маленький, белый, точку в синеве.

– Да, – сказал Рафаэлло. – Отсюда всё видно.

– Страшно, что так маленький.

– Нет, – сказал он спокойно. – Это правильный масштаб. Когда видишь себя маленьким – это честно.

Она смотрела на корабль внизу и думала, что он прав. Это было честно. И немного освобождало.

Они рассказывали друг другу – не много, не мало, ровно столько, чтобы было интересно. Она – про издательство, про авторов, которым нужно сказать правду так, чтобы они не сломались. Он – про то, как оливки болеют, и как их лечат, и почему медленный старый способ лучше быстрого химического, даже если занимает втрое больше времени. Он говорит про оливки, но говорит про что-то ещё, – поняла она в какой-то момент. – Про то, что медленное – это не слабость.

Маленькая церковь на полпути, всегда открытая, всегда пустая. Внутри пахло воском и прохладой. Деревянные скамьи рассохлись, но стояли. Небольшая икона в углу – не итальянская, православная, откуда-то перевезённая и оставленная здесь кем-то, кто уехал и не вернулся.

– Сюда не водят туристов, – сказал он тихо. – Не знаю почему. Но я рад.

– Ты рад, что её не знают?

– Я рад, что она для тех, кто ищет, – поправил он.

Она стояла в тишине маленькой церкви и думала, что она искала и что нашла, и что эти два вопроса, возможно, имеют один ответ. Или нет – но было интересно проверить.

Глава 5. Вечером – да

Она стояла у поручня и смотрела на Амальфи.

Не специально – просто так вышло: ноги сами принесли её на эту маленькую кормовую площадку, куда никто почти не ходил, и она стояла, и держалась за поручень, холодный и слегка влажный от ночного воздуха, и смотрела на берег, который отдалялся – нет, нет, лайнер стоял на якоре, никуда не уходил, это она придумала, – и берег не двигался, просто светился в темноте, маленькими жёлтыми огнями вверх по склону, и где-то там, среди этих огней, был переулок, и парапет, и человек, который смотрел ей вслед и не пытался остановить.

Он понял, – подумала она. – Именно то, что я имела в виду, хотя я ничего не объяснила.

Это было странно и правильно одновременно. Она привыкла объяснять – всё, что делала, всегда объясняла, в рукописях маргиналиями, в разговорах – словами, в отношениях – ещё большим количеством слов, которые всё равно не доходили туда, куда нужно. А здесь – ничего не сказала, только шаг назад, только «мне пора», – и он понял. И не обиделся. И смотрел ей вслед как человек, который знает: уходящее возвращается, если ему дать пространство.

Ночной ветер с моря был острым, немного пронизывающим. Она подняла воротник – платье для вечерней прогулки, а не для стояния у борта в темноте – и всё равно не ушла. Потому что внутри было что-то такое тёплое, устойчивое, почти незнакомое, и она не хотела нести его сразу в закрытое пространство каюты, не хотела перемешивать с чужими запахами и корабельным воздухом. Хотела подержать ещё немного – вот так, под открытым небом, с запахом моря и далёким светом чужого города.

Три ингредиента, – сказала она себе. – И тишина между ними.