Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 8)

Оксана помолчала немного дольше, чем обычно. Поставила чашку. Посмотрела куда-то мимо Елены – на стену, на горшок с базиликом, на переулок за тентом, по которому шла кошка с видом существа, уверенного в своём маршруте.

– Лен, – сказала она наконец, – ты знаешь, что я думаю про несерьёзное?

– Нет.

– Я думаю, что несерьёзное – это то, что ты делаешь с закрытыми глазами, не думая, просто потому что можно. – Она взяла кофе и допила. – А то, что ты сейчас делаешь, – ты думаешь. Ты думаешь вчера с парапета, и сегодня утром, и сейчас. Это не несерьёзно. Это как раз серьёзно. Просто без гарантий.

– Без гарантий мне сложно.

– Я знаю, – сказала Оксана. – Но ты уже в Амальфи без гарантий. Ты на этом корабле без гарантий. Ты всегда всё делала без гарантий, просто называла это планом и думала, что так лучше. – Она поставила чашку с мягким стуком. – Иди вечером. Просто иди. Посмотри, что будет. Не нужно знать заранее.

За тентом переулок жил своим – кто-то прошёл с сумкой, где-то хлопнула ставня, запах кофе смешался с запахом базилика из горшка у порога и стал чем-то единым, южным, тёплым, правильным.

– Посмотрю, – сказала Елена.

– Вот и хорошо, – сказала Оксана. – Ещё кофе?

* * *

Послеобеденные часы они провели медленно: прошлись по набережной, постояли у причала и смотрели, как рыбаки чинят сети – не спеша, молча, с той сосредоточенностью людей, которые делают привычное и именно поэтому могут думать о другом. Потом вернулись на борт, и Елена легла на час с книгой, которую так и не открыла: лежала, смотрела в потолок каюты, слушала, как корабль дышит вокруг неё – ровно, глубоко, как большое живое существо на якоре.

Около шести встала. Умылась. Открыла чемодан.

Льняное платье – то самое, цвета морской волны – она взяла, не думая. Просто взяла и знала, что это правильно: оно было лёгким, и ткань в нём двигалась, когда двигался воздух, и это соответствовало чему-то в сегодняшнем вечере, что она ещё не могла назвать, но уже чувствовала.

Оксана смотрела на неё от зеркала, наносила что-то на скулы с кисточкой и молчала. Они обе понимали, что говорить необязательно.

– Ключ возьми, – сказала Оксана, когда Елена была уже у двери.

– Возьму.

– И телефон зарядила?

– Оксана.

– Всё, всё. Иди.

Дверь каюты закрылась за ней с мягким щелчком, и коридор встретил её знакомым корабельным гулом – ровным, механическим, равнодушным ко всему человеческому. Она шла по нему и думала, что ещё вчера шла этим же коридором совсем другим – не медленнее и не быстрее, но с другим центром тяжести внутри, с той тугой закрытостью, которую носила так давно, что перестала замечать её вес.

Сейчас было что-то другое. Не лёгкость – она не стала вдруг лёгкой, это не её природа. Но что-то чуть более открытое, чуть менее защищённое, как ставня, которую приоткрыли не потому, что опасность миновала, а потому что захотелось воздуха.

Просто иди, – сказала ей Оксана.

Она шла.

Трап вывел её на набережную, и вечерний Амальфи встретил её тем запахом, который она уже знала и который уже был немного её: море, жаровня, цветы с чьей-то террасы, лимон – всегда, везде, лимон. Небо над горами наливалось тёплым розовым, и в этом свете стены домов становились медовыми, живыми, словно дышали. Туристов на набережной оставалось всё меньше – вечерний час вытеснял их в рестораны и на корабли, и город постепенно становился собой.

Лестница собора была ближе, чем она помнила по вчерашней прогулке. Или просто шла быстрее, не замечая. На нижней ступени – у самого основания, где камень был тёмным и отполированным миллионом подошв – стоял он.

В руках – два стаканчика кофе.

Смотрел не на неё. На залив.

Она остановилась на секунду и просто посмотрела на него – прежде чем он её заметил, прежде чем начался вечер и всё стало другим. Свет заката за его плечом, стены цвета мёда, горы, море. Что-то в этом было неправдоподобно красивым – из тех красот, которые не по расписанию.

Потом он обернулся.

И Елена пошла к нему.

Глава 6. Гармония

Он обернулся в тот момент, когда она была ещё в нескольких шагах, – как будто почувствовал, не услышал. Посмотрел на неё спокойно, с тем тихим вниманием, которое она уже знала и которое всё равно каждый раз делало что-то с кожей – как лёгкий ток, почти незаметный, но присутствующий.

– Buonasera, – сказал он.

В каждой руке – по стаканчику кофе. Маленькие, бумажные, с тем особым дымком, который бывает только у кофе, принесённого только что и уже успевающего остыть на вечернем воздухе. Один он протянул ей – без слов, просто протянул, как протягивают что-то само собой разумеющееся.

– Вы знали, что я приду? – спросила она, берясь за стаканчик.

– Нет, – сказал он. – Надеялся.

Она взяла кофе. Пальцы на секунду соприкоснулись с его пальцами – кончики, только кончики, – и она почувствовала тепло, которое было скорее его, чем бумажного стаканчика. Сделала глоток, чтобы не думать об этом.

Кофе был крепким, почти горьким, с той смолистой глубиной, которая бывает у хорошей итальянской обжарки – не для тех, кто пьёт кофе с молоком, а для тех, кто пьёт его честно, без смягчений.

– Нонно Бруно? – спросила она.

– Кто же ещё, – сказал Рафаэлло. – Я сказал ему, что жду человека. Он налил два и ничего не спросил. – Пауза, и в паузе – почти улыбка. – Он видел, как вы пьёте кофе вчера утром. Сказал: ha carattere. У неё есть характер.

– И это хорошо?

– У нонно Бруно – это высшая оценка.

Она вдохнула вечерний воздух – чуть тяжелее дневного, насыщеннее, смешавший в себе море и жаровню из кафе напротив, и табачный дым от столиков на улице, и что-то цветочное сверху, то ли с чьей-то террасы, то ли просто из этого воздуха, который здесь, казалось, помнил всё, что когда-либо в нём цвело. Туристов на набережной почти не осталось – вечер вытеснил их в рестораны и на корабли, и город постепенно становился собой, другим, тем, которым бывает только для тех, кто остаётся.

– Снова carattere, – сказала она.

– Sempre, – сказал он. – Всегда.

* * *

Ресторан «Da Enzo» находился там, куда не доходили туристы – в тупиковом переулке над портом, куда вела лестница в тридцать ступеней без всяких указателей. Они поднимались молча, и она считала ступени – не специально, просто так получилось – и на двадцать второй заметила, что лестница поворачивает и запах меняется: снизу пахло морем и вечерней набережной, а здесь – едой, живой, горячей, с чесноком и зеленью, с чем-то томящимся. Из открытой двери впереди плыл свет – тёплый, неяркий, свечной.

Снаружи – просто дверь, открытая. Ни вывески с фотографиями блюд, ни меню на пяти языках, ни хостес с планшетом. Просто дверь, и за ней – голоса, запах, свет.

– Здесь нет меню, – сообщил Рафаэлло, прежде чем они вошли. – Энцо готовит то, что купил утром на рынке. Каждый день разное. Если не нравится – можно уйти, но никто ещё не уходил.

– А если аллергия?

– Тогда надо было родиться в другой стране, – сказал он с такой серьёзностью, что она не сразу поняла, что он шутит. А потом поняла – по тому, как придержал для неё дверь и как в уголке глаза на секунду появилась смешинка.

Внутри было просто. Семь столиков, не больше. Беленые стены, на которых висели старые фотографии – чёрно-белые, с теми особыми лицами, которые бывают на фотографиях середины прошлого века: серьёзными, немного удивлёнными тем, что их фотографируют. Свечи в бутылках из-под вина. Потолок низкий, деревянный, тёмный от времени, с балкой посередине, на которой кто-то когда-то вырезал что-то – цифры или слова, уже не разобрать. Пахло здесь сложно и правильно: горячим оливковым маслом, чесноком, морем, которое проникало даже сюда, и ещё чем-то – старым деревом, воском, едва уловимой сыростью каменных стен, которые помнили много обедов и много вечеров. Всё вместе создавало ощущение, что ты зашёл к кому-то домой – и тебе рады, но суетиться не будут.

Энцо оказался невысоким плотным человеком лет шестидесяти пяти, с фартуком, который, судя по всему, был белым лет двадцать назад. Он вышел из кухни, увидел Рафаэлло – и сразу заговорил, быстро, с жестами, с той итальянской интонацией, в которой даже нейтральная фраза звучит как маленькая опера. Рафаэлло отвечал – короче, спокойнее, с улыбкой. Несколько раз кивнул в сторону Елены. Энцо посмотрел на неё оценивающе – взгляд быстрый, внимательный, из тех взглядов, которые видят человека, а не туриста, – потом сказал одно слово и ушёл обратно на кухню.

– Что он сказал? – спросила Елена, когда они сели.

– «Finalmente», – сказал Рафаэлло.

– Что значит?

– «Наконец-то».

Она посмотрела на него.

– Он знал, что вы придёте с кем-то?

– Он знает всё, – сказал Рафаэлло просто. – Это Амальфи. Здесь всегда знают всё.

Вино принесли без спроса – местное, белое, в графине, холодное настолько, что графин сразу запотел и на столешнице под ним образовалось маленькое кольцо влаги. Рафаэлло налил ей, потом себе, взял бокал – не чокнулся, просто поднял немного, смотря на неё.

– За что пьём? – спросила она.

– За то, что вы свернули в переулок, – сказал он.

Она подняла бокал. Вино было сухим, с лёгкой горчинкой, с каким-то минеральным привкусом – как будто в нём было немного вулканического камня, немного морской соли, немного солнца, которое падало на виноградник под другим углом, чем везде. Правильное вино – именно здесь, именно в восемь часов вечера.