Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 5)

Елена стояла у борта, держала перила обеими руками – металл был холодным, влажным от ночного конденсата – и смотрела, и чувствовала то же, что утром в Неаполе, это сжатие в груди, это вот оно, – только сильнее. Потому что теперь знала, что за этим чувством что-то стоит. Не просто красота. Что-то, у чего есть имя, но она его ещё не выучила.

Facilmente, – сказал он. Легко.

Ладно. Посмотрим.

Глава 4. Амальфи

Амальфи пах лимонами.

Это было первое, что она почувствовала, когда сошла с трапа – ещё до того, как увидела набережную, до того, как разглядела дома, нагромождённые вверх по склону, до того, как услышала, как рядом Оксана ахнула и сказала «господи, красота какая» тем голосом, каким говорят вещи, не требующие ответа. Просто запах – острый, свежий, с горьковатой ноткой, которая не портила, а делала сложнее, интереснее, настоящее. Не тот приторный лимонный запах, который бывает у освежителей воздуха и дешёвых конфет. Живой. Немного смолистый. Как будто само солнце пахнет именно так – здесь, на этом берегу, где оно всегда было другим.

Она остановилась прямо на причале и просто вдохнула.

Воздух был плотным и тёплым – не жарким ещё, утренним, – но уже наполненным теплом, которое никуда не уходило ни ночью, ни на рассвете, потому что здесь горы держали его, как ладони держат воду. Под ногами был старый камень – тёмный, чуть влажный у самой воды, – а дальше, где началась набережная, он становился светлее и суше и нагревался под подошвами, отдавая вчерашнее солнце.

– Лен, ты идёшь? – позвала Оксана.

– Да. Иду.

Но ещё секунду стояла. Запоминала.

* * *

Игорь Валентинович собрал группу у фонтана в начале набережной – старого, с облупившимися ангелами, которые смотрели не вверх, а куда-то в сторону, как будто их интересовало что-то за кадром. Программа на сегодня: собор Сант-Андреа, смотровая терраса, свободное время до трёх, встреча здесь же. Голос у него был тем же – ровным, усталым, – но Елене вдруг показалось, что под этой усталостью есть что-то ещё. Что он, может быть, на самом деле любит это место, просто давно перестал это показывать, потому что любовь, которую показываешь триста раз, изнашивается. Или нет, – поправила она себя. – Может, я просто стала придумывать людям истории. Это тоже было новым.

Собор оказался именно таким, каким она его ожидала по фотографиям, – и совсем другим, чем ожидала. Фотографии передавали лестницу, арки, полосатый фасад. Не передавали того, как он стоит над городом – чуть нависает, чуть давит, но не угрожающе, а как будто накрывает, защищает. Не передавали запаха внутри – воска, старого камня, чего-то цветочного от живых букетов у алтаря, и ещё чего-то, чему не было названия: возраста, может быть, или молитв, которых здесь было столько, что они впитались в стены и стали частью воздуха. Не передавали тишины, которая там жила: особой, соборной тишины, в которой слышен собственный шаг, и это делает тебя аккуратнее, тише, чуть меньше.

Елена стояла у боковой капеллы и смотрела на старую фреску – потемневшую, с осыпавшимися краями, с фигурами, которые уже почти растворились в стене, но ещё угадывались. Какой-то святой. Или ангел. Или просто человек с нимбом – разница, возможно, не такая большая, как принято думать. Позолота кое-где ещё держалась – тусклая, почти коричневая, – и в этой тусклости было что-то более честное, чем в новой позолоте, которую она видела в церквях, отреставрированных для туристов.

Она не молилась. Она не верила в таком смысле, чтобы молиться. Но постояла там подольше, чем следовало по маршруту, и было что-то в этом стоянии – тихое, немного важное. Как будто она отмечалась. Я здесь. Я пришла.

Потом вышла на свет.

* * *

Свободное время началось в половине двенадцатого, и Оксана немедленно объявила, что идёт искать «место, где делают настоящее лимончелло, а не то, что продают туристам». Она звала Елену с собой, но в голосе была такая интонация человека, который в общем-то не против пойти одному, что Елена сказала: иди, я побреду сама. Оксана кивнула с облегчением и растворилась в толпе с целеустремлённостью человека, у которого есть миссия.

Елена пошла вдоль набережной – медленно, без плана, без телефона в руке.

Амальфи был маленьким – это она знала по карте, но карта не передаёт, как маленький чувствуется изнутри. Несколько улиц, несколько переулков, всё рядом, всё знакомо само с собой. Туристов было достаточно, чтобы в сувенирных лавках звучала речь на пяти языках, и при этом город не казался туристическим насквозь: где-то за первым рядом лавок начиналась другая жизнь. Верёвки с бельём. Кошки на ступенях – их было много, они лежали на солнечных местах с той абсолютной самодостаточностью, которая бывает только у существ, давно переставших притворяться. Старуха в окне второго этажа смотрела вниз с тем выражением, с каким смотрят на вещи, которые видели сотню раз и всё равно смотрят.

Она свернула в переулок – узкий, крутой, уходящий вверх между домами так тесно, что вытянутыми руками можно было коснуться обеих стен. Ступени были стёрты посередине – миллионом шагов, которые шли здесь раньше неё. Справа – горшки с геранью, красной и белой. Слева – синяя дверь, крашеная много раз поверх старой краски, так что слои угадывались по краям: зелёный, жёлтый, снова синий. В тени между домами воздух был прохладнее – не холодным, просто другим, как бывает в тени после солнца, когда разница в несколько градусов ощущается как облегчение.

Наверху переулок вывел её на маленькую площадку – даже не площадь, просто расширение, – откуда открывался вид на залив. Море лежало внизу, за крышами, за лимонными деревьями, синее и неподвижное в этот час, с лайнером на горизонте, который отсюда казался игрушечным – белым, чуть нереальным, как рисунок на открытке. Я там живу, – подумала она. – Или жила последние несколько дней. Странно, что оттуда это всё выглядит иначе, и отсюда – иначе, и в обоих случаях правда.

Она достала телефон – не для карты, для фотографии. Сделала. Посмотрела. Убрала. Фотография была красивой и совершенно не передавала того, что она чувствовала, стоя здесь. Это всегда так: самые важные вещи не фотографируются.

– Bella vista, да? – сказал кто-то за её спиной. – Красивый вид.

Она обернулась.

Рафаэлло стоял на верхней ступени переулка – в светлой рубашке с закатанными рукавами, с бумажным стаканчиком кофе в руке, – и смотрел на неё без удивления. Совершенно без удивления, как будто именно это и ожидал увидеть, выйдя из переулка с кофе утром.

– Вы следили за мной? – спросила она первое, что пришло в голову.

– No, no, – он чуть качнул головой, в уголке рта – почти улыбка. – Я живу здесь. Это мой переулок. Ну, не мой – но я хожу здесь каждое утро. С кофе. – Он поднял стаканчик как маленькое доказательство. – Это вы пришли ко мне, Елена.

Он помнил её имя. Произнёс его так же, как в Неаполе – чуть иначе, чем произносили русские, с другим ударением, мягче и длиннее на первом слоге. Она не удивилась, что он помнил. Это тоже было чем-то.

– Я просто шла, – сказала она.

– Я знаю, – сказал он просто. – В Амальфи, если просто идёшь – приходишь куда надо. Город так устроен.

Он подошёл и встал рядом – не слишком близко, с той итальянской непринуждённостью в отношении пространства, которая не нарушает, а скорее предлагает. Посмотрел на залив. В утреннем свете его лицо было другим, чем в переулке Неаполя – здесь он был у себя, и это чувствовалось: в том, как он стоял, слегка облокотившись о камень парапета, в том, как смотрел на море – не как турист смотрит на красивое, а как смотрят на что-то своё, привычное, которое всё равно каждый день новое.

– Ваш корабль, – сказал он, кивая на горизонт.

– Да.

– Большой.

– Да.

Помолчали. Это не было неловким молчанием – из тех, которые нужно срочно заполнить словами, – а другим, редким: молчанием двух людей, которым не нужно торопиться. Кофе в его стаканчике дымился чуть заметно, и этот тонкий дымок тянулся вверх и растворялся в воздухе, и кошка внизу на ступенях приоткрыла один глаз, посмотрела на них и снова закрыла – одобрила или нашла неинтересными.

– Вы уже видели город? – спросил он наконец.

– Собор. Набережную. Вот этот переулок.

– Это официальная программа, – сказал он. – Хотите – неофициальную?

Она посмотрела на него. Он смотрел на залив – спокойно, без нажима, как человек, который предложил и готов услышать любой ответ, в том числе нет.

Именно это её и решило. Не то, что он красивый – хотя она теперь могла с уверенностью сказать, что да, красивый, в том особом смысле, в котором красивы люди, у которых лицо соответствует тому, что внутри. А то, что он не давил. Не ждал. Просто предложил и отпустил в воздух.

– Хочу, – сказала она.

Он кивнул. Повернулся к ней – и теперь она увидела, что улыбка всё-таки есть. Не широкая, не демонстративная. Просто – есть.

– Тогда допейте кофе, – сказал он. – У вас есть кофе?

– Нет.

– Это проблема, – сказал он серьёзно. – Amàlfi без кофе – это не Amàlfi. Идёмте.

* * *

Бар «Dal Nonno» – «у деда» – находился в двух поворотах от площадки, в полуподвальном помещении с низким потолком и тремя столиками, два из которых занимали местные мужчины, явно проводившие здесь большую часть утра. С лестницы уже был слышен запах – густой, тёмный, правильный кофейный запах, который не имеет ничего общего с тем, что продаётся в бумажных стаканчиках на московских углах. Он был почти осязаемым, этот запах: тяжёлый, горький в хорошем смысле, с дымной ноткой обжарки, которая говорила о том, что здесь работают с зерном серьёзно.