Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 4)
Амальфи маленький. Если захотите – найдёте. Facilmente.
Мороженое таяло и капало на пальцы – холодное, сладкое, лимонное. Она слизнула каплю и подумала, что не ела мороженого на улице, наверное, года три – некогда было, некстати было, всегда было что-то важнее. А вот это, – сказала она себе, – это и есть то самое медленнее. Стоять в коридоре с тающим мороженым и не торопиться никуда.
Она не знала, хочет ли найти его в Амальфи. Это было новым ощущением – не знать, хочешь ли. Обычно она знала. Всегда знала, чего хочет, к чему движется, что будет дальше. Список. Маршрут. Структура.
А сейчас стояла в коридоре с тающим мороженым и не знала.
И это было странно. И, как ни странно, – совсем не неприятно.
Глава 3. Между
Море между Неаполем и Амальфи – это не просто вода. Это пространство, которое итальянцы, кажется, специально придумали, чтобы замедлить человека перед тем, как показать ему что-то важное. Два дня перехода – с заходом на Капри, который Елена почти не запомнила, потому что всё время смотрела не на скалы, а куда-то внутрь себя, – и лайнер шёл медленно, покачиваясь на мягкой волне, и небо над ним было того белёсого, послеполуденного цвета, который бывает только над южным морем в безветренный день.
Она не пошла на Капри с основной группой.
Игорь Валентинович посмотрел на неё с тем выражением, которое у гидов означает «ваше право, но я умываю руки», и она сказала, что побудет на борту, и это была почти правда. Просто она поняла, что ещё один маршрут с флажком сделает с ней что-то нехорошее.
Вместо этого она взяла книгу – роман, который не читала с января, всё не было времени, – устроилась в шезлонге на средней палубе и честно попыталась читать. Прочла три страницы. Закрыла. Уставилась в море.
Море не торопилось никуда. В этом было что-то неприличное – с московской точки зрения.
Палуба в этот час была почти пустой: несколько человек в шезлонгах с книгами, пожилая пара, которая молча смотрела на воду и держалась за руки – просто держалась, без особого повода, потому что привыкли. Где-то в баре звучала тихая музыка – что-то итальянское, неспешное, с гитарой и голосом, который знал, что его никто особенно не слушает, и именно поэтому пел честно. Запах палубы был смешанным: разогретый пластик, чужие духи, солёный ветер с моря – и под всем этим, едва уловимо, что-то цветочное, залетевшее с берега, хотя берег был далеко. Миндаль, – подумала она вдруг. – Или лимонный цвет. Откуда здесь лимонный цвет? Но запах был – живой, мимолётный, как напоминание о чём-то.
* * *
Оксана нашла её там около четырёх, когда вернулась с Капри с пакетом лимончелло, обгоревшим носом и историей про немца по имени Хайнц, который «понимаешь, Лен, смотрел так, как будто хотел написать стихи, но не умел писать стихи, и от этого было особенно трогательно». Она плюхнулась в соседний шезлонг, вытащила бутылку и разлила по пластиковым стаканчикам.
– Ты весь день тут сидишь?
– Читаю.
– Книга закрытая.
Елена посмотрела на книгу у себя на коленях.
– Думаю, – поправила она.
– О чём?
Помолчала. За бортом тянулась вода – тёмно-синяя, с белыми гребешками там, где ветер. Горизонт был чистым, без единого облака, и в этой пустой, незаполненной чистоте было что-то почти тревожащее – как незаписанная страница, которую боишься испортить первым словом.
– Не знаю, – сказала она. – Просто думаю. Без конкретного предмета.
Оксана посмотрела на неё с интересом.
– Это прогресс, – сказала она серьёзно. – Ты знаешь, что у тебя на лице написано обычно? «Пункт три, подпункт два». А сейчас просто лицо. Хорошее лицо, кстати.
– Спасибо.
– Ты думаешь об итальянце.
Это не было вопросом. Елена взяла стаканчик с лимончелло – холодный, запотевший, с резким лимонным запахом, острым и сладким одновременно, – и сделала глоток. Сладкое, горьковатое, с послевкусием, которое остаётся на языке дольше, чем хочешь. Как незаконченная мысль.
– Я думаю о том, что он сказал про Неаполь, – сказала она осторожно. – Про carattere. Что у каждого города есть характер, просто некоторые прячут. Я подумала – это же про людей тоже.
– Конечно, про людей, – согласилась Оксана без малейшего удивления.
– Я прячу, – сказала Елена. Не вопрос – утверждение.
Оксана не ответила сразу. Смотрела на воду – с тем выражением человека, который думает по-настоящему, а не собирает слова в правильном порядке.
– Ты не прячешь, – сказала она наконец. – Ты охраняешь. Это разные вещи. Охраняют то, что ценно. А прячут то, чего стыдятся.
Елена держала стаканчик двумя руками. Лимончелло нагрелся от её ладоней – уже не холодный, уже другой, уже немного другой вкус. Интересно, – подумала она, – всё меняется, стоит только подержать.
– Он так не сказал, – проговорила она.
– Он не должен был говорить, – сказала Оксана. – Ты сама поняла.
За бортом медленно плыла вода, и горизонт оставался чистым, и солнце клонилось к западу, превращая море в расплавленное золото с медными краями. Лайнер шёл к Амальфи – неторопливо, с достоинством большого судна, которое знает, что придёт, – и где-то за этим горизонтом уже стоял город с лимонным запахом и человеком, который ходил каждое утро в один и тот же переулок.
Она не знала, чем кончится. Она привыкла знать – или хотя бы просчитывать варианты заранее. Но сейчас просто сидела в шезлонге с лимончелло в руках и чувствовала, как что-то тихо переворачивается внутри – медленно, необратимо, как страница, которую перевернули и уже не вернуть на место.
* * *
Ночью, когда Оксана уснула, Елена лежала и думала о руках.
Не о его руках вообще – о конкретном: о том, как он держал пакет с розмарином, как нёс его – расслабленно, привычно, как носят что-то своё. Широкая ладонь с тёмными костяшками, со следом от какого-то старого пореза на указательном пальце. Рука человека, который работает с землёй и не стыдится этого. Красивая в том смысле, в котором красивы вещи, у которых есть история.
Она поймала себя на этом наблюдении и удивилась – не самому наблюдению, а тому, как точно она его помнит. Она вообще запоминала детали – это было профессиональным, редакторским: замечать, что сказано, что пропущено, что стоит за словами. Но здесь была другая внимательность. Не рабочая. Та, которая бывает, когда смотришь на человека не чтобы понять, а просто – потому что смотришь.
Когда ты последний раз делала что-то без причины?
Вопрос возник сам, без предупреждения, и был неприятным. Она попробовала ответить – и не смогла. Несколько лет назад, наверное. Или больше. Она помнила, как в двадцать три свернула однажды с привычного пути домой просто потому, что хотела посмотреть, куда ведёт незнакомая улица. И улица привела её к маленькому букинистическому магазину, где она нашла старое издание Бунина и простояла там час, читая стоя, пока продавец не деликатно кашлянул.
Потом она стала старше. И перестала сворачивать с привычного пути, потому что – зачем, там же ничего нет, а времени нет, и вообще.
А сегодня свернула. В переулок с глупым названием. И ничего страшного не произошло. И даже – она признала это неохотно – что-то произошло. Что-то маленькое, но настоящее.
Каюта была тёмной, только узкая полоска света под дверью. Оксана спала ровно, её дыхание было едва слышным – спокойным, без усилия. За иллюминатором чернело море с редкими огнями: то ли другой корабль вдали, то ли маяк, то ли просто звезда, которую обманчиво опустило ниже горизонта. Лайнер качался совсем тихо – почти незаметно, как качаются люльки. Запах каюты к ночи стал мягче: соль, нагретая ткань постельного, чуть-чуть цветочное от Оксаниных духов, выветрившихся до призрака.
Елена лежала и не спала, и это было хорошо. Иногда важно не спать. Иногда темнота и ровное дыхание соседки, и море за бортом – это именно тот разговор с собой, который давно нужен, который всё откладывался, потому что днём всегда находилось что-то важнее.
За иллюминатором было темно и звёздно – такие звёзды, каких в Москве не бывает. Она смотрела на них и думала, что завтра они придут в Амальфи. И что она сделает с этим «найдёте» – она ещё не решила. Но что-то в ней уже тихо, без объявления, начало склоняться в одну сторону.
Не потому, что он был красивым. Не потому, что он был итальянцем. А потому что он сказал про carattere – и она поняла, что он имел в виду что-то, чего она про себя ещё не понимала. И это было интереснее любой статуи под вуалью из мрамора.
* * *
Амальфи появился на рассвете.
Она не спала и поэтому увидела его первой – или одной из первых, потому что на верхней палубе уже стояли несколько человек с кофе и телефонами, но они смотрели в экраны, а не на берег.
Он выплыл из утреннего тумана постепенно – сначала как тёмная масса, потом обозначились скалы, потом дома, белые и цветные, нагромождённые вверх по склону так, будто кто-то рассыпал кубики и они упали именно так, и это оказалось красивым. Над городом стояла колокольня – арабского вида, с зелёными изразцами, неожиданная среди итальянских крыш. Лимонные деревья на террасах. Маленький порт с лодками, которые покачивались на тихой воде и отбрасывали длинные утренние тени.
И всё это – в розовом свете раннего утра, в тишине, которая бывает только до того, как проснулись туристы, в запахе – она его почувствовала даже с этого расстояния, или ей казалось, что почувствовала – лёгком, зелёном, кислом: лимоны, воздух, утро.