Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 3)

Через двадцать минут Елена поняла, что перестала слушать. Не потому что было неинтересно – потому что город говорил громче. Запах жареного теста из подворотни, густой и масляный, такой, что сглатываешь непроизвольно. Старуха в чёрном, идущая с авоськой так медленно, будто никогда и никуда не торопилась – и правильно делала. Кот на подоконнике, смотрящий на улицу с таким видом, словно он здесь хозяин, а люди – так, туристы проходящие. Из распахнутого окна на втором этаже – обрывок разговора, женский голос, смех, потом снова голос. Это всё не войдёт в список, – подумала она. – И правильно, что не войдёт.

На площади Пьяцца дель Плебишито группа остановилась для фотографий, и Елена тоже остановилась – не для фотографии, а просто чтобы посмотреть, как солнце ложится на охристые фасады, превращая их в нечто совсем живое, почти тёплое на ощупь. Тени были резкими – южными, не московскими, – и в них был почти фиолетовый оттенок, который она никогда не видела дома. Она не заметила, как отстала. Не заметила, как группа двинулась дальше, а она осталась – с поднятой головой, с телефоном в руке, который так и не нажала.

Когда оглянулась – синего флажка уже не было.

Паника пришла и ушла быстро, как короткая волна. Три часа до трапа. Телефон есть. Навигатор есть. Я взрослый человек в европейском городе, а не в джунглях. Елена вдохнула запах раскалённых камней и пряного дыма из ближайшего окна и решила считать это не потерей, а свободой.

Она пошла туда, куда хотела.

Переулки тянули её вниз – узкие, извилистые, плотно набитые жизнью с обеих сторон: бельё на верёвках, горшки с геранью, детский велосипед у стены, дверь, из-за которой слышалась итальянская речь и смех, запах чеснока и базилика – острый, почти дерзкий. Камень под ногами становился всё старше по мере того, как она уходила от набережной, и темнее, и влажнее в тени – здесь солнце, судя по всему, бывало редким гостем. На углу стояла мадонна в нише, вся в засохших цветах и горящих свечах – маленький алтарь, простой, без украшательств, но живой. Кто-то положил сюда свежий цветок сегодня. Кто-то сюда ходил.

Она стояла перед этой нишей чуть дольше, чем собиралась. Что-то в этой безыскусной заботе – в свежем цветке, в нагоревших свечах – задело что-то внутри, что она не умела назвать. Здесь всё настоящее, – подумала она. – Даже это. Особенно это.

Она уже не знала, где находится, когда свернула в один из таких переулков и увидела впереди человека – он стоял у прилавка зеленщика, держал в руках пакет и разговаривал с хозяином. Не туриста – это было очевидно по тому, как он стоял, как жестикулировал, как старик за прилавком смеялся в ответ без той дежурной любезности, которую приберегают для чужих. Свой.

Он обернулся, и она поняла, что смотрит слишком очевидно, и опустила взгляд.

– Вы потерялись? – спросил он по-русски.

Это было настолько неожиданно, что она подняла голову резко, как от окрика. Он смотрел на неё без насмешки, без того особого выражения, с которым обращаются к заблудившимся туристам: снисходительного, немного утомлённого. Просто смотрел – ровно, внимательно, с лёгким любопытством. Тёмные глаза, тёмные волосы с первой сединой на висках, загар не курортный – рабочий, впитанный, вошедший в кожу. Рукава закатаны до локтей. Руки, на которые почему-то сразу обращаешь внимание: крепкие, с той особой уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших что-то делать руками – не суетливо, а основательно. В пакете что-то тёмно-зелёное и пучок розмарина: запах уже долетал – острый, смолистый, летний.

– Вы говорите по-русски? – сказала она, чувствуя, как где-то внутри что-то едва заметно сдвигается – как стрелка компаса, которая ищет север.

– Я учился в Москве. Год. Давно.

Он произнёс это просто, без объяснений и без той улыбки-извинения, с которой обычно говорят что-то неожиданное про себя. Просто факт. Был в Москве. Год. Давно.

– Меня зовут Рафаэлло, – сказал он и чуть качнул головой – не поклон, просто жест, старомодный и совершенно не кажущийся смешным. – Идёмте, здесь недалеко.

Я не знаю этого человека, – сказала себе Елена. – Я в чужом городе, в переулке, и незнакомый мужчина предлагает меня куда-то повести. Всё правильно, всё логично. Но что-то в том, как он стоял – спокойно, без напряжения, без той настойчивости, которая вызывает тревогу, – говорило другое. Иди, – говорило это что-то. – Просто иди.

Они пошли вниз по переулку, и он рассказывал – не как гид, без интонации человека, который обязан объяснять. Просто как человек, который знает место и не видит причин молчать.

– Vedi – вот этот дом, семнадцатый век, видите, как стены чуть наклонились? Это нормально, здесь всё немного наклонено. – Он кивнул на потемневший фасад, где штукатурка отваливалась лоскутами, обнажая кирпич под ней – красный, старый, тёплый, как будто он всё ещё помнит то солнце, под которым его клали. – Неаполь вообще не умеет стоять прямо. Он всегда куда-то клонится. Одни говорят, что это плохо. Я думаю – carattere, характер.

– У города есть характер?

– У каждого города есть, – сказал он без тени пафоса. – Просто некоторые его спрятали. Неаполь – no, не прячет. Никогда.

Они свернули ещё раз, и переулок вдруг расширился – выплеснулся на маленькую площадь, залитую солнцем, с трактиром в углу и несколькими столиками на улице, за которыми сидели старики с кофе и картами. Воздух здесь пах по-другому – кофе и вином и ещё чем-то травяным, острым, южным, тем особенным смешением, которое бывает только на открытых площадях, когда солнце нагрело камень и запахи с него поднимаются вертикально. Один из стариков что-то крикнул Рафаэлло; тот ответил, коротко и весело, и старик засмеялся – так, как смеются над давней шуткой, понятной только двоим. Здесь его знали. Здесь ему были рады.

Ему везде рады, – подумала она. – Это такие люди – они вписываются в место, как будто оно их всегда ждало.

– Вы здесь бываете часто? – спросила она.

– У меня здесь друг. Я приехал на день. – Он помолчал секунду. – Я живу в Амальфи.

– Амальфи – наша следующая остановка.

– Знаю. Я видел ваш лайнер утром с берега. – Он произнёс это так спокойно, что она не сразу поняла, что он говорит что-то странное. – Он большой. Таких не пропустишь.

– Вы знаете расписание круизных лайнеров?

– В Амальфи их расписание знают все, – сказал он без улыбки, но в голосе было что-то тёплое. – Piccola città, маленький город. Когда приходит большой белый корабль – это evento, праздник почти.

Они вышли на набережную – широкую, правильную, с лайнером вдали, белым и огромным среди катеров и чаек. Солнце стояло высоко, воздух над набережной дрожал чуть заметно от жара – того плотного, послеполуденного жара, который уже не обжигает, а обволакивает, как что-то неизбежное и, в общем, приятное. Елена вспомнила об Игоре Валентиновиче с запозданием, которое её саму немного удивило. Он уже хватился, наверное. Составляет список слов, которые не скажет вслух.

– Спасибо, – сказала она. – Вы очень…

Она остановилась, потому что не нашла нужного слова. «Любезны» – слишком официально, как из письма позапрошлого века. «Добры» – слишком по-детски. Он посмотрел на неё – не с насмешкой, без насмешки, просто ждал, с тем терпением, которое не давит.

– Спасибо, – повторила она.

– Вы в Амальфи будете? – спросил он.

– По программе – да. Через три дня.

Он кивнул. Посмотрел на неё – не долго, не изучающе, просто посмотрел, как смотрят на что-то, что хочется запомнить, не зная ещё зачем, – и в этом взгляде было что-то, от чего у неё по шее прошла едва заметная волна тепла. Она не стала разбираться, что именно. Просто запомнить, – сказала себе. – Просто запомнить.

– Амальфи маленький, – сказал он. – Если захотите – найдёте. Facilmente, легко.

И ушёл обратно в переулок, с пакетом, из которого пахло хлебом и розмарином. Запах ещё секунду висел в воздухе после него – острый, зелёный, живой, – а потом растворился в море.

* * *

У трапа её встретила Оксана – с двумя стаканчиками мороженого и выражением человека, у которого есть вопросы.

– Ты где была? Игорь Валентинович сказал, что ты потерялась, и было очень торжественно.

– Немного заблудилась.

– И?

– И нашлась. – Елена взяла стаканчик. – Спасибо.

– Кто-то помог?

– Случайный человек.

Оксана посмотрела на неё с той особой проницательностью, которую иногда проявляют люди, формально не слушающие внимательно.

– Итальянец?

– Да.

– Красивый?

Елена подумала. Вспомнила – тёмные глаза, закатанные рукава, запах розмарина из пакета, интонацию, с которой он сказал «у каждого города есть характер», и ту секунду, когда он посмотрел на неё на прощание. Солнце тогда стояло прямо за его плечом, и она щурилась, и поэтому почти не видела его лица – только контур, только тень от ресниц, только то, как он стоял.

– Не знаю, – сказала она честно. – Я не успела решить.

Оксана посмотрела на неё с удовлетворением человека, который знает что-то, чего другой пока не понял.

– Это хороший знак, – сказала она. – Когда успеваешь решить сразу – это поверхностно. А когда не успеваешь – значит, там что-то есть.

Она открыла дверь каюты и вошла, и оттуда немедленно послышался звук открываемой бутылки просекко.

Елена осталась стоять в коридоре с тающим мороженым в руке. За иллюминатором была видна набережная – уже далёкая, потому что лайнер отошёл, пока она поднималась. Неаполь уходил назад: бельё на верёвках, охристые стены, синяя полоска воды между причалом и бортом, которая становилась шире с каждой секундой. Солнце уже клонилось к западу и красило воду в тот старый, почти медный цвет, который бывает в конце хорошего дня.