Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 2)
Может, дело в этом.
Небо между тем сдвинулось – решилось наконец: стало розовым, потом быстро, почти нетерпеливо – золотым. Первый луч лёг поперёк воды длинной дрожащей полосой, и море ответило – заискрилось мелко, радостно, как будто тоже ждало этого момента и дождалось. Елена смотрела и не двигалась. Где-то за кормой закричала чайка – один раз, резко, и снова тишина, только вода и двигатели, и этот нарастающий свет, который менял цвет каждую минуту и делал это не торопясь, с достоинством, будто знал, что спешить некуда и незачем.
Вот что значит медленнее, – подумала она. – Просто не отводить взгляд.
* * *
Каюту они с Оксаной делили по принципу «вы не против, у нас почти одинаковые пакеты?» – это выяснилось уже после посадки, когда выяснять что-либо было поздно.
Оксана Рябова, тридцать восемь лет, Воронеж – Москва – снова Воронеж – снова Москва, менеджер по страхованию с голосом, которым хорошо объявлять посадку на самолёт. Яркая, громкая, искренняя с той особенной женской искренностью, которая граничит с беззащитностью и именно поэтому сразу располагает. Она разводилась третий раз – «каждый следующий легче, Лен, поверь, к третьему уже почти в кайф» – и везла с собой чемодан платьев, три флакона духов, стопку романов в мягких обложках и намерение «отдохнуть так, чтобы забыть имя предыдущего мужа». Имя предыдущего мужа было Виталий.
– Ты вообще зачем едешь? – спросила она Елену в первый же вечер, устраиваясь на кровати с бокалом просекко и перебирая платья с видом полководца перед сражением.
– Отдохнуть.
– От чего?
Елена не ответила сразу. За иллюминатором чернела вода, и тихо покачивалась палуба, и пахло морем даже сквозь закрытый иллюминатор – неустранимо, настойчиво, как запах, который проникает сквозь всё и остаётся ещё долго после того, как ты уехала. В каюте стоял слоистый запах чужих духов – Оксана успела открыть все три флакона, – и под ним была ещё корабельная сырость и чуть-чуть мыло, и всё это вместе было запахом чего-то нового, неустановившегося, ещё не ставшего привычным.
– От себя, наверное.
Оксана посмотрела на неё – долго, с тем особым бабьим вниманием, от которого обычно хочется отвести взгляд, но на этот раз почему-то не захотелось.
– Это не работает, – сообщила она наконец. – От себя не уедешь. Но если повезёт – встретишь кого-нибудь, кто покажет тебе себя с другой стороны. Это лучше.
– Ты веришь в курортные романы?
– Я верю в людей, которых встречаешь случайно, – сказала Оксана серьёзно, без своей обычной интонации. – Просто в поездках их замечаешь, а дома пробегаешь мимо.
Она помолчала, потом вытащила красное платье и встряхнула его над головой.
– О. Вот это я надену в Неаполе.
Елена смотрела на красное платье и думала, что у неё с собой нет ничего красного. Это казалось важным, хотя она не могла бы объяснить почему. Что это значит – не иметь с собой ничего красного? Что я разучилась замечать себя? Что я давно хожу в том, что удобно, а не в том, что хочется? Мысль была неожиданной и скользкой, как мокрая ступенька, – она от неё отступила.
Перед сном достала телефон и открыла папку с сохранёнными ссылками. Три месяца назад, когда только бронировала круиз, она составила себе список – что смотреть, куда идти, что читать о каждом городе заранее. Неаполь: Помпеи, Национальный археологический музей, капелла Сансевери со статуей «Христос под вуалью». Амальфи: вилла Чимброне, лимоновые рощи, бумажная фабрика шестнадцатого века. Позитано: узкие улочки, церковь Санта-Мария Ассунта с майоликовым куполом. Всё отмечено, всё расписано, к каждому пункту прикреплены ссылки на статьи.
Она смотрела на этот список и вдруг поняла, что читает его как рабочее задание.
Когда я перестала ездить в отпуск и начала ездить в командировки к самой себе?
Мысль была неприятной – не потому что обидной, а потому что точной. Именно такие мысли, острые и точные, приходят в темноте, когда некуда деться. Она закрыла телефон и долго лежала, слушая, как за иллюминатором шумит вода – не тревожно, а ровно, баюкающе, как дыхание, – и где-то в соседней каюте кто-то смеётся – легко, без причины, просто так. Этот смех был из другого мира, из мира людей, которые не составляют списков. Она лежала и завидовала этому смеху тихой, беззлобной завистью, почти нежной.
Снаружи всё глубже темнело море. Лайнер качало едва заметно – ритмично, как колыбель, – и этот ритм был чем-то древним, телесным, старше любого беспокойства. Она лежала и чувствовала его всем телом: через матрас, через переборку, через саму воду, которая несла их куда-то, пока она пыталась отпустить тугой узел внутри.
Медленнее, – повторила она ещё раз, уже почти во сне. На этот раз слово легло чуть ближе. Почти как своё.
* * *
Неаполь появился на горизонте на следующее утро. Сначала – просто полоса, темнее воды, светлее неба, потом – силуэты, потом – город, живой, шумный, нагромождённый веками без всякого плана, как будто его не строили, а он сам нарос из земли и скалы и морской соли.
Елена стояла на палубе и смотрела, как он проявляется, и думала, что не ожидала вот этого. Она ожидала открытку – пастельные дома вдоль набережной, Везувий на заднем плане, синяя вода. Но Неаполь не был открыткой. Дома лепились друг к другу, светлые и охристые, с облупившейся штукатуркой и бельём на верёвках между окнами – и это было красиво, хотя в фотографиях этого не передавалось: эта красота требовала живого воздуха, живого запаха, живого шума, который уже начинал доноситься с берега. Над всем этим стоял Везувий – не такой грозный, каким казался по описаниям, а почти домашний, дымчато-синий, немного сонный, как пожилой человек, которого давно перестали бояться и начали любить.
Что-то сжалось в груди – не больно, скорее как предчувствие чего-то хорошего, которое ещё не случилось, но уже где-то рядом. Невидимое, но совершенно ощутимое – как запах дождя за секунду до первой капли.
Вот оно, – подумала она, хотя не могла бы сказать, что именно «оно» и что именно «вот».
Оксана появилась рядом в красном платье, с кофе в руках и с видом человека, готового к завоеванию.
– Ну? – сказала она, кивая на город.
– Я не ожидала, что он такой, – призналась Елена.
– Какой?
– Настоящий.
Оксана посмотрела на неё, потом на Неаполь, потом снова на неё – с той особой улыбкой, которой улыбаются, когда видят, что кто-то начинает просыпаться.
– Лен, – сказала она с интонацией человека, делающего важное наблюдение. – Ты, кажется, живой человек. Я начинаю подозревать.
Елена засмеялась – коротко, немного удивлённо, как будто не ожидала от себя.
Глава 2. Переулки
Трап опустили в половине одиннадцатого. Причал был шумным, пёстрым, пахнущим рыбой и горячим камнем – запах сложный, некомфортный по отдельности, но вместе составлявший что-то острое и правильное, что-то похожее на саму жизнь в её неотредактированном виде. Портовые рабочие перекрикивались по-итальянски, чайки орали над головами, продавец воды толкал тележку и что-то пел себе под нос – монотонно, счастливо, ни для кого.
Елена сошла с трапа и остановилась.
Под ногами был камень – старый, горячий, нагретый солнцем так, что это чувствовалось даже сквозь подошвы. Над головой – небо такого синего цвета, который в Москве бывает только на детских рисунках и никогда в жизни. Воздух был другим: плотным, тёплым, с той особой влажностью, которая не давит, а обволакивает – как тёплая вода, в которую входишь медленно. В нём смешивалось всё сразу: солёная горечь моря, острый запах рыбы с соседнего лотка, смоляная тяжесть причальных канатов, и откуда-то сверху, с набережной, – запах жареного теста и кофе, который долетал и тут же растворялся, но успевал сказать: ты приехала.
Она стояла и дышала.
Не думала о списке. Не думала о маршруте. Не думала о том, что в три часа нужно быть обратно на борту. Просто стояла и дышала, и чувствовала, как что-то в ней, что было сжато в тугой узел уже, наверное, несколько лет, чуть-чуть, самую малость, начинает отпускать. Вот зачем я приехала, – подумала она вдруг. – Не за музеем. Не за Помпеями. Вот за этим – за секундой, когда можно просто стоять и ни о чём.
Рядом Оксана уже фотографировала Везувий, держа телефон над головой и что-то говоря про свет. Где-то впереди Игорь Валентинович собирал группу вокруг синего флажка с белой надписью «Морские горизонты» и объяснял про встречу в три. Чайки кричали. Продавец воды пел.
А Неаполь стоял перед ней – живой, пыльный, пахнущий морем и пиццей и ещё чем-то неназываемым, что было, кажется, просто жизнью, – и смотрел на неё с тем спокойным любопытством, с каким смотрят на человека, который наконец-то приехал.
* * *
Игорь Валентинович провёл лет двадцать, объясняя русским туристам, почему Везувий не взорвётся прямо сейчас. Голос у него был усталым – не от работы, а от самого себя, от собственных слов, которые он слышал слишком много раз. Он шёл впереди с поднятым флажком и говорил ровно и складно, как диктофонная запись, которую кто-то давно нажал на воспроизведение и забыл остановить.
– Неаполь основан греками в седьмом веке до нашей эры, первоначальное название Неаполис означает «новый город», хотя к нашему времени он, разумеется, давно перестал быть новым…
Елена шла в середине группы. По обе стороны – пожилая пара из Екатеринбурга, которые фотографировали всё подряд синхронно, как два автоматических устройства, и молодой человек с рюкзаком, слушавший что-то в наушниках и, кажется, вообще забывший, что он на экскурсии. Оксана шла впереди, рядом с Игорем Валентиновичем, и время от времени задавала вопросы – живые, неловкие вопросы человека, которому и правда интересно.