Орнелла Бьянки – Привкус лимона (страница 1)
Орнелла Бьянки
Привкус лимона
Предисловие
Есть вещи, которые я долго не могла объяснить.
Не события – с событиями как раз всё понятно: лайнер, Генуя, середина сентября, две недели маршрута по побережью, который я выбрала потому, что других вариантов не осталось, а нужно было куда-то уехать, и это был самый убедительный повод. События поддаются пересказу, у них есть начало и конец, между ними – хронология, которую при желании можно уложить в несколько фраз. Познакомилась. Влюбилась. Вернулась. Купила билет обратно.
Но объяснить – почему именно так, почему именно тогда, почему этот человек и этот город, а не кто-то и что-то другое – вот это я долго не могла. Наверное, потому что объяснение требует слов, а слова требуют понимания, а понимание приходит не сразу. Иногда оно приходит только тогда, когда уже не нужно ничего объяснять – просто живёшь с тем, что случилось, и знаешь, что это правда.
Я редактор. Работаю с чужими текстами много лет – нахожу в них то, что автор хотел сказать, но не сказал, убираю то, что мешает, выстраиваю то, что рассыпалось. Я привыкла думать структурами: завязка, развитие, кульминация, финал. Когда что-то происходит в жизни – я ищу эту структуру там тоже. Где завязка. Где точка невозврата. Где финал, который объясняет всё предыдущее.
Но у этой истории структуры не было. Или она была – только не та, к которой я привыкла. Не острая, не архитектурная, а что-то вроде медленного разворота корабля в открытом море: огромного, почти незаметного, занимающего столько времени, что в какой-то момент перестаёшь понимать, двигаешься ты или нет, – и только потом оглядываешься и видишь, что берег уже совсем в другой стороне.
Я уезжала в конце лета человеком, который умеет быть в порядке. Это важное умение – быть в порядке: отвечать на письма, соблюдать дедлайны, не опаздывать, не жаловаться без причины, держать себя в тех рамках, в которых всё работает и ничего не рассыпается. Я им гордилась – тихо, без демонстрации, так гордятся вещами, которые стоили труда и теперь просто есть. Три года после последнего – в порядке. Работа шла. Квартира была чистой. Список дел выполнялся. Всё стояло на своих местах, и это казалось достижением.
Только иногда, по вечерам, когда закрывала ноутбук и оставалась наедине с тишиной, – что-то внутри было не в порядке. Не сломано, не разбито – просто тихо, тихо, тихо. Как комната, из которой вынесли мебель: стены целые, потолок на месте, а стоять внутри – неуютно. Я называла это усталостью. Работой. Сезоном. Чем угодно, только не тем, чем это было на самом деле.
На столе у меня стоит баночка оливкового масла. Маленькая, с надписью от руки, слегка затёртой с одной стороны – там, где я её каждое утро беру и ставлю обратно. Рядом – флакон лимончелло, наполовину полупустой, и книга Ферранте с закладкой на той странице, которую я перечитывала три раза. Три предмета. Маленькие, обыкновенные – на чужой взгляд, ничем не примечательные.
Я смотрю на них сейчас – смотрю так, как смотрят на вещи, которые стали якорями, – и думаю о том, какой я была, когда уезжала. Как стояла у стойки регистрации с чемоданом, в котором было всё необходимое и не было ничего красного – никакого красного, ни одной вещи, – и как это казалось тогда просто деталью, незначительной, случайной. Думаю о списке, который составила за три месяца до отплытия: что смотреть, куда идти, что читать о каждом городе. Подробном, аккуратном, разбитом по дням списке, в который было вложено столько заботы о правильном отдыхе, что на сам отдых почти не оставалось места.
Думаю о том, как долго человек может принимать собственную закрытость за порядок. Принимать дистанцию – за самодостаточность. Принимать страх получить – за мудрость не требовать лишнего. Это очень удобная система. Она работает. Она не болит. Единственное, что в ней не работает, – это жизнь, которая снаружи системы, живая, чужая, непредсказуемая, пахнущая солью и лимоном, стоящая у той же ступени с двумя стаканчиками кофе.
Я не знала тогда, что всё это изменится. Не планировала. Не искала. Если бы кто-то сказал мне на палубе в то первое утро – когда лайнер выходил из Генуи в полшестого, и небо ещё не решило, каким ему быть, и кофе у меня в руках давно остыл, – если бы кто-то сказал: вот он, поворот, – я бы, наверное, не поверила. Или поверила бы, но испугалась. Или испугалась бы, но всё равно пошла.
Сложно сказать.
Я расскажу, что было. Постараюсь честно – насколько умею быть честной с тем, что до сих пор немного болит и одновременно немного светится, и я ещё не привыкла, что это может сочетаться, что больно и хорошо – это иногда одно и то же.
Три ингредиента. Тишина между ними.
Всё остальное – потом.
Елена
ЧАСТЬ I. ПРИБЫТИЕ
Глава 1. Палуба
Лайнер вышел из Генуи в половине шестого утра, когда небо ещё не решило, быть ему серым или розовым, и завис в этой нерешительности – перламутровый, тихий, пахнущий солью и чем-то далёким, не поддающимся названию. Елена стояла на верхней палубе с чашкой кофе, который взяла в баре, так и не успев выпить. Кофе давно остыл. Она не заметила.
Ладони согревали фарфор по привычке, хотя никакого тепла там уже не осталось, и она просто стояла, смотрела на воду и дышала. Воздух здесь был другим – солёным, с той особенной йодистой горечью, которую не спутаешь ни с чем, которую невозможно вспомнить в Москве, сколько ни пытайся, и которая каждый раз открывается заново, как будто встречаешься впервые. Что-то в этом воздухе было чуть резким, чуть сырым – не неприятным, а честным, как бывает честным всё, что не старается понравиться. Где-то за кормой негромко гудели двигатели, и этот гул проходил сквозь подошвы прямо в ноги – ровный, глубокий, как пульс очень большого существа.
Палуба была почти пустой. Несколько ранних пташек в шезлонгах, укутанных пледами, пара фотографов с телефонами, поднятыми к горизонту. Металлические поручни под её ладонями успели отсыреть за ночь – холодные, чуть шершавые, – и этот холод тоже был правильным, не давал провалиться в то сонное, ватное состояние, в котором она прожила последние несколько месяцев.
За спиной – триста семьдесят два пассажира, завтрак по расписанию, экскурсионные группы с флажками и соседка по каюте Оксана, которая в шесть утра уже успела нанести макияж, выпить просекко и сообщить, что «надо брать от жизни всё, Лен, ну ты понимаешь». Елена понимала. Она просто не была уверена, что жизнь готова отдавать.
Тридцать четыре года – это не много и не мало. Это ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать ждать, что что-то случится само, и начать организовывать это «что-то» самостоятельно. Редакторская работа научила её выстраивать структуру из хаоса. Три серьёзных отношения научили её, что структура и живой человек – вещи плохо совместимые.
Первый ушёл, потому что она «слишком много думала и мало чувствовала». Второй – потому что «слишком много чувствовала и мало говорила». Третий не объяснил ничего, просто однажды перестал отвечать на сообщения, а потом она увидела в инстаграме его новую девушку – простую, светлую, с открытой улыбкой. Долго смотрела на эту улыбку и думала: вот оно что. Вот чего не хватало. Простоты. Проблема в том, что простоте не научишься.
Море было спокойным – почти неправдоподобно, будто кто-то разгладил его ладонью. Поверхность была такой ровной, что отражала небо почти без искажений – перламутровое, растворённое, между ночью и утром. Вдали проступали контуры берега: мягкие, выгоревшие, совсем не похожие ни на что из её московской жизни. Другой свет, – подумала она. – Здесь совсем другой свет. Как будто кто-то убрал один фильтр, который всегда стоял между мной и тем, что снаружи. Елена сделала глоток холодного кофе и поморщилась.
– Горький? – спросили у неё за левым плечом.
Она обернулась. Незнакомая женщина лет шестидесяти, в льняном платье цвета морской волны, смотрела на неё с выражением необидного любопытства – так смотрят люди, которые давно перестали притворяться, что им всё равно.
– Холодный, – поправила Елена.
– Это хуже, – согласилась женщина и протянула ей маленькую плоскую фляжку. – Граппа. Гораздо лучше с утра, чем холодный кофе.
Елена посмотрела на фляжку, потом на женщину. Незнакомый человек на незнакомой палубе в половине шестого утра. Почему нет.
– Вы всегда предлагаете граппу незнакомым людям?
– Только тем, кто стоит на палубе с видом человека, который не знает, зачем он здесь, – сказала женщина без тени насмешки. – Меня зовут Маргарита Сергеевна. Я из Питера, еду уже в пятый раз. Каждый раз говорю себе «последний». И каждый раз Италия делает что-то со мной, и я возвращаюсь.
– Что она делает?
Маргарита Сергеевна задумалась – по-настоящему, без кокетства, глядя куда-то в сторону горизонта, где небо всё ещё не решило, каким ему быть.
– Напоминает, что жить можно медленнее, – сказала она наконец. – Итальянцы умеют это. У них нет слова «успею». У них есть только «сейчас».
Она кивнула Елене, как будто поставила точку, и ушла вглубь палубы – туда, где стояли шезлонги и пахло чужим солнцезащитным кремом, – лёгкой, уверенной походкой человека, давно освоившегося в собственной жизни.
Елена снова повернулась к морю.
Медленнее, – повторила она про себя. Слово было красивым, но чужим, как платье не её размера. Она всегда жила быстро: дедлайны, рукописи, списки, маршруты. Даже отпуска планировала так, чтобы успеть везде. Даже сейчас – в телефоне лежали распечатанные расписания и ссылки на статьи о каждом городе.