Орлова Валентина – ГОСПОЖА ПЕРСОНА (страница 7)
После этого Иисус спросил своих учеников: – Так кто из этих троих оказался «ближним» для человека, умирающему на дороге? Тот, кто помог ему, или тот, кто равнодушно прошёл мимо?»
– Вопрос этот, конечно, был риторическим! – дополнила Александра, вспоминая библейский текст. Подобные мысли она записывала в блокнот, называя их «размышлизмами». Многие из них перетекали в сборник её мемуаров, под названием «Река моей жизни». В будущем она собиралась написать художественное произведение, основанное на реальных событиях и собственном жизненном опыте.
Жанр художественой мемуаристики в «лихие девяностые» был особенно популярен. Бытовало мнение, что он ворвался в отечественную литературу как совершенно новый тип художественного произведения, вкорне отличаясь от мемуаров Познера, например, или Сары Бернар – «Моя двойная жизнь». Кроме биографических событий, произведения художественной мемуаристики содержали в себе элеметы фантазии и художественного вымысла.
Кроме того, Александра готова была возразить: – Позвольте, жанр художественой мемуаристики – это вовсе не новый стиль! Он существует уже не одно столетие! К нему вполне можно отнести автобиогафическую трилогию «Детство», «Отрочество», «Юность», написанную Л. Толстым в 1850 – 1857 годах; также три автобиографических повести М. Горького: «Детство. В людях. Мои университеты», которые относят к «художественной классике».
«НАПОЛЕОНЧИК»
Рано утром, стоя на коленях передобразами, Александра и Анна Степановна молились, чтобы Господь смиловался, и уговорил главврача тюремной больницы перевести Атёма из своей «епархии», – в нейрохирургическую клинику Перми.
На третий день Александра встала рано, чтобы привести себя в порядок: завила волосы, накрасила ресницы. Она, по опыту общения с мужчинами, знала, что к красивой женщине они относятся намного снисходительней. Если, конечно, не имеешь дело с женоненавистником! Такая патология случается в мужской природе крайне редко. Но всякое бывает! Вдруг Стадник окажется таким!
Это была одна из тех ситуаций, когда Александра могла позволить себе забыть о запретах. Оторвав взгляд от чётких контуров внешнего мира, она вошла в поток времени, и картины одна за другой замелькали на её внутреннем экране. Образ невысокого мужчины в полковничьей шинели, с сердито-надменным взглядом, возник перед ней, через несколько минут…
– Стадник! – сказала себе Александра. Вглядевшись в отражение, возникшее перед ней, как на запылённой глади зеркала, она отметила: – Так и думала. Наполеончик. Такие спят и видят только звёзды, на своих погонах…
Но, столкнувшись в коридоре с полковником медицины, нервным движением открывшего перед ней дверь, и мгновенно узнав в нём главврача тюремной больницы, Александра сразу поняла, что опасения её напрасны. Охватив её с головы до ног быстрым и цепким взглядом многоопытного мужчины, Стадник с любопытством посмотрел ей в глаза. Выражение обиженного себялюбия отражались в строгом и надменном взгляде его серо-голубых глаз, в манере держать голову подбородком вверх, как бы подчёркивая тем самым свою значимость в мире, окружающем его.
Породу таких мужчин, называемых «наполеончиками», Александра отлично знала. Образ тщеславного человека, недополучившего что-то от людей, или от природы, сообщил ей правила игры: как можно больше лести и восхищения, пусть даже нелепого и неуместного. Вмиг, поняв это, она отчаянно, словно Матросов на дзот, чуть было не бросилась на тщедушную, обтянутую парадной шинелью грудь полковника.
– Василий Абрамович, дорогой, я вас так ждала! – воскликнула Александра, глядя на полковника взглядом, полным надежды и мольбы. Набрав воздуха в лёгкие, она добавила с придыханием: – Как птица ждёт солнце… в полярную ночь!
– Стоп, женщина… Птица! – иронично одёрнул её главврач дребезжащим дискантом. Но Александра тут же поняла, что он польщён её нелепым порывом, и никакая лесть здесь не будет лишней. Лепи хоть что, главное, – искренней и уверенней!
– Ну, позвольте узнать, кто вы такая будете? Из какого гнезда выпорхнули? – приосанившись, насмешливо продолжал Стадник, явно наслаждаясь ситуацией, с высоты своего положения.
– Я Александра Викторовна Воронцова, жена полковника и мать лейтенанта Воронцова, который находится здесь, у вас в больнице, – отрапортовала Александра, добавив с подчёркнутым пиететом: – В которой вы, как я понимаю, главврач, Василий Абрамович? Проговорив это, Александра прижала руку к иконке, которая была у неё на груди, под кофточкой.
– Так-так, вы не частите, не частите, уважаемая! – скороговоркой проговорил врач.
Стадник словно расплываясь в своём объёме, и, становясь даже как-то выше ростом, от ощущения своей значимости.
– Медленнее и спокойнее, пожалуйста, Александра Викторовна! Что это вы такая, знаете ли,… экзальтированая?! – с иронией выговорил он, и острым, испытывающим взглядом посмотрел женщине в глаза, будто желая доподлинно убедиться в искренности её слов. Он словно хотел заглянуть в колодец, с целью удостовериться, что тот не пустой, – полон чистой воды, способной утолить жажду путника, измученного долгой дорогой.
АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ДУЭТ
– Да – Да! Вот именно…, – экзольтированная! – весело проворковал Починок, медленно вплывая своим объёмным торсом, в небольшой кабинет главврача. Добродушное лицо его было заранее залито улыбкой умиления. – Умеешь ты выразиться, Абрамыч! Вот такая у нас, это самое, женщина, двадцать пять и сорок восемь! Кстати заметь, эта милая мамочка…
– Ну-ну! – строгим жестом руки остановливает его Стадник, заранее догадываясь о продолжении этой фразы. – Бросьте мне тут, знаете ли, разводить… турусы на колёсах! Перед законом все равны. А уж эти мне «мамочки»… И он, близоруко сощурившись, взглядом полководца окидывает карту области, висевшую у него на стене, над большим кожаным креслом.
– Да, конечно, Василий Абрамович, конечно… – спешит подтвердить справедливость его слов Починок. И затем добавляет, напуская на лицо выражение сочувствия и озабоченности: – Но, согласитесь, дело-то ведь такое, – мать! Мы ведь не звери какие, мы тоже люди, всё понимаем…
И, перейдя на строго деловой тон, он продолжает, опять с той же озабоченной ноткой в голосе: – А потом, Абрамыч, у нас ведь действительно нет нейрохирурга. А у парня серьёзнейшая травма головы. И, доложу я вам, получил её Артём Воронцов… при исполнении!
– А, вот так, значит?! То есть, могут спросить с вас, как с начальника колонии?! – перебивает его Стадник, артистично гнусавя. Тон его приобретает ядовитый отттенок.
– Вот именно, мой дорогой! – соглашается Николай Павлович, но под этим согласием ощущается, что под ним явно что-то подложено. – Вот именно! Поэтому я обращаюсь к вам, Василий Абрамович, как к главврачу. Ведь спросить могут и с вас, это самое, если что…
– Если что?! – резко приподнявшись на цыпочки, Стадник взвизгивает как штопор, вынутый из бутылки шампанского.
Александра чувствует, что настал момент, когда и её нота будет не лишним дополнением к дуэту двух начальников, явно желающих переложить ответственность с себя, – на другое административное лицо. – Василий Абрамович! – молитвенно сложив руки, говорит она. – Помогите, голубчик! Ведь если не вы, то кто тогда?!
– Ну вот, пожалуйста! – жестом указав на просительницу, Стадник звонко стукает по столу фалангами пальцев. – Помогите, Василий Абрамович! Всё Василий Абрамович! – опять приподнявшись на цыпочки, говорит он дребезжащим дискантом.
– Ну, а кто ещё-то, Абрамыч?! – разведя руками, с оттенком подобострастия отвечает Починок, явно включаясь в игру. – Не я же! В этом вердикте вы у нас самый главный! Главнее вас нет, голубчик! Наша больница, – вся в вашем распоряжении!
– М – да – с – с! – многозначительно мычит Стадник. Сощурив глаза, он принимается рассматривать на подоконнике пирамидку из туалетного мыла, сооружённую кем-то из его сотрудниц.
Выдержав паузу, Николай Павлович продолжает, ласково глядя в строго – надменные глаза главврача. В тон его уже вкрадывается лёгкий, бархатистый оттенок деловой рассудительности: – Ну и потом, сами подумайте, куда наш больной от нас денется? Отец его, известно, – в военном училище. Опять же, свой брат офицер, помочь не грех. Да и всегда спросить можно! Отправим нашего больного с кем-
нибудь, из наших служащих… Но, увидев округлившиеся глаза Стадника, Починок спешно вносит поправку: – Нет, конечно, из ваших служащих, из медсестёр! Сдаст она нашего больного в городскую больницу, под расписочку… Схема-то ведь известная!
– Ох, ты и жук, Палыч! – сокрушённо вздыхает Стадник. Но, помолчав несколько, и, покрутив головой, как гусь перед полётом, он неожиданно хлопает по столу ладонью и важно произносит:
– Ну да ладно, решим! Нам не привыкать, всё на себя взваливать! Известное дело, кто ещё-то? – и, перехватив благодарный взгляд приезжей женщины, Василий Абрамович принимает позу, выражающую стоицизм и великое терпение.
– Ну вот, это по-мужски, Абрамыч! Это по-нашенски! – радостно смеётся Починок, потирая руки; и, крякнув довольно, плюхается в кожаное кресло, как человек, который порядком потрудившись, сделал-таки доброе дело.
Вытерев носовым платком потную лысину, и окинув ласковым взглядом старого кота фигуру просительницы, Николай Павлович добавляет: – Мамочка-то у нас уж больно, это самое, двадцать пять и сорок восемь! И он делает в воздухе красноречивый жест, передающий очертание пышных бёдер и тонкой женской талии.