Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 24)
– Но вот зачем было делать тогда частью пакетного соглашения признание Северного Кипра – совершенно непонятно. На фоне паралича ООН возник и расширился Туран. Это же очевидно, господа: когда один полюс безмолвствует – рождается другой. Они – якобы нейтральные, но вполне эффективные. Без амбиций, но с целями. У них нет «Трайдентов» и «Орешников», зато есть вакцина от рака, и они прекрасно обходятся без вето.
Филипп поджал губы:
– Иногда видимое отсутствие амбиций – самая опасная амбиция. Они строят молча. Не угрожают, но заполняют вакуум.
Цай Минтао наклонился вперёд:
– Всё потому, что мы живём в мире, где институты больше не соответствуют реальности. Мы пока удерживаем кресла, но земля под ними уже совсем другая.
Американец вмешался:
– Поэтому мы здесь. И у нас не просто совещание, а подведение итогов эпохи – без детального разбора, но с переходом в новую. Вопрос: мы готовы?
Китаец поднял взгляд:
– Я хотел бы уточнить принципиальный момент. Мы обсуждаем передачу права вето. Но никак не права инициировать санкции. NOOS не должен обладать полномочиями предлагать или формулировать резолюции без нашего согласия. Его задача – арбитраж, не управление. Мы не передаём волю. Мы передаём равновесие.
Россиянин откликнулся с жаром:
– Полностью поддерживаю. Никакой инициативной компетенции у машины быть не должно. Отдаём ключ, но не сами ворота. Решения – наши. Нейросеть может блокировать ошибку, но не предлагать путь, иначе она станет субъектом. А кибернетический субъект – это уже не демократия, а диктатура айтишников.
Даск дружелюбно кивнул:
– Не спорю. Это и было частью изначального протокола. NOOS не станет предлагать, только оценивать и фиксировать. Мы создаём не центр власти, а модуль сдержек. И к слову: все постоянные члены согласились на предварительное условие данной резолюции – немедленную отмену всех санкций, введённых друг против друга без согласия Совбеза. Это вопрос не уступок, а восстановления процедурного равновесия.
Филипп Валор оживился:
– И позвольте напомнить, что пересмотру подлежат не только санкции, но и дискриминационные торговые пошлины в отношении стран Евросоюза, принятые в обход ВТО. Эти меры стали не просто актом экономического давления, но и символом фрагментации Запада. Их устранение – также вопрос взаимного доверия.
Президент США ободряюще улыбнулся:
– Всё уже решено, данный вопрос изучают рабочие группы. Пошлины снизятся. Не стоит волноваться: я пообещал, что все предварительные условия будут выполнены. Мы здесь, чтобы укрепить солидарность, а не воскресить эру подозрений.
Китаец, не меняя выражения лица, уточнил:
– В таком случае, возникает вопрос о правовой коллизии. Ваши обязательства подлежат ратификации Конгрессом. Мы знаем, как работает система в США. Что, если на Холме вам откажут?
– Конгресс? Сейчас он под контролем республиканцев. Сенат и Палата – с нами. И, если уж откровенно, наш парламент уже не голосует вопреки национальным интересам. Всё-таки на дворе не 2021 год. Это тогда всё решали медиа и рейтинги, а сейчас в мейнстриме чистая стратегия.
Ярский вновь заговорил:
– Ещё один важный пункт. Новая система не должна распространяться на резолюции, касающиеся спорных территорий, существующих сегодня.
– Вот оно – «существующих сегодня», – иронично отозвался Филипп. – Весьма удобно с учётом того, что свои спорные вопросы вы уже решили. Реинтеграция Косово – хрестоматийный пример. Украина из тринадцати областей без выхода к морю – тоже.
– Не понимаю, чем референдумы в Косово или на Украине хуже, чем в Майотте,[58] – скучающим голосом парировал генерал. – Если бы Россия нуждалась в территориях, то, наверное, Приднестровье не вернулось бы в Молдову, а абхазы – в Грузию.
– Лишь потому, что и Молдова, и Грузия теперь в составе Союза, – уточнил Валор.
– И что с того? Украинцы – тоже важнейшая часть Союзного Государства, в их части Киева заседает Парламент Союза, претензий к Москве нет никаких.
– Ещё бы они посмели высказать претензии, – проворчал Филипп, но было видно, что развивать тему он не намерен.
Россиянин же, вскинув голову, веско произнёс:
– Эти вопросы затрагивают исторические и национальные границы, а потому требуют особого порядка. В подобных случаях право вето у постоянных членов Совбеза должно сохраняться. Это принципиально.
Американец кивнул, но уточнил:
– Согласен. Но даже в этих случаях пусть для блокировки потребуется не одно, а два вето – чтобы избежать злоупотреблений.
Ярский неохотно согласился:
– Пусть так. По крайней мере, это создаёт фильтр. Но предупреждаю: некоторые из этих территорий – пороховые бочки. Лучше не трогать вовсе…
– Все согласны?
Тренчард и Цай синхронно кивнули, Валор буркнул:
– Положа руку на сердце, Франции с её двадцатью тремя вето за всю историю особо и упираться не стоит. Чемпионы здесь – Россия и Америка: обе перевалили за сотню. Вот где настоящая фабрика вето, а мы, французы, скорее референты при ней.
– Надо же, как ловко вы исключили из нашей общей бухгалтерии «теневые вето»,[59] – скривился российский президент. – Ну да ладно, пусть будет так.
Слово взяла британка:
– Как было справедливо замечено, мы здесь обсуждаем историческое изменение – перенос полномочий Совбеза на новый уровень. Было бы хорошо, если такое решение поддержали бы помимо пятёрки и все непостоянные члены. Без кворума и единодушия это будет не реформа, а перехват.
Председатель КНР подхватил:
– Это мудрое замечание. Нашего решения ждут не только в Нью-Йорке и Женеве. Нас слушают в Абудже, Джакарте, Буэнос-Айресе и Каире. К нам прикованы взоры стран, которые десятилетиями жили под грузом наших решений или нашего молчания. Мир уже не просит быть услышанным. Он ждёт, когда мы признаем: прошлому надлежит уйти. И если не сделать этого сейчас здесь – в сердце Глобального Юга, то где и когда ещё?
Президент США посерьёзнел:
– Прекрасное замечание. И, знаете, у меня есть ощущение, что наше единство, продемонстрированное впервые за девяносто лет, настолько вдохновит Генассамблею, что десять наших коллег проголосуют «за», не задавая вопросов. Иногда солидарность создаёт силу не по формуле, а по факту.
Он посмотрел на каждого:
– Давайте вернёмся к предметному обсуждению. Все согласны, что право вето должно быть делегировано системе NOOS?
Валор шумно вздохнул:
– В целом да. Но нужен испытательный срок. Скажем, год.
Цай Минтао добавил:
– И ограничение. Если резолюция нацелена непосредственно против кого-то из постоянных членов, то он вправе реактивировать индивидуальное право блокировки. Исключительно в подобных случаях.
Ярский поднял палец:
– Поддерживаю. Без этого теряется чувство суверенности. Я с общего позволения хочу напомнить, как вообще появилось право вето. Его не сочинили юристы, не предложили дипломаты. Его придумали лидеры, прошедшие сквозь мясорубку глобальной войны: Сталин, Рузвельт и Черчилль. Это было их условием мира. На конференциях в Ялте, а потом в Сан-Франциско именно эта норма стала краеугольным камнем ООН. Потому что эти трое понимали: без реального рычага ни одна из великих держав не подпишется под новым порядком.
Он перевёл взгляд на главу КНР:
– Да, это была гарантия. Не идеальная, но она оттаскивала мир от края пропасти. В 1950-м, в 1956-м, в 1962-м – Корея, Суэц, Куба. Мы балансировали на грани, но всегда был механизм, чтобы остановиться. Потому что знали: есть кнопка, которой каждый из пятерых может сказать «нет». И это «нет» было громче, чем крики толпы. То был сдерживающий фактор. Он не спасал жизни каждый день, но он оберегал систему.
Присутствующие одобрительно закивали, а Оливия Тренчард оживилась:
– Не могу не упомянуть, что именно Черчилль настаивал на праве вето. Потому что знал: если не дать его великим державам, то они рано или поздно выйдут из системы. А система без них – обречена. Черчилль был романтиком империй, но знал цену компромиссу. И я уважаю это.
Филипп медленно проговорил:
– Это звучит весомо. Да, вы правы: право вето было создано как акт политического реализма. И, возможно, оно позволило нам пережить Холодную войну без горячей. Мы, европейцы, слишком часто склонны идеализировать нормы. Американцы – использовать. Русские – охранять. Каждый народ защищает то, что считает залогом выживания.
– И мы уважаем мудрость предков. Право вето стало якорем стабильности – пусть не всегда справедливым, но понятным. У Конфуция сказано: «Хорошее правление – то, при котором сильные не дерзки, а слабые не тревожны». Возможно, вето – это как раз механизм сдерживания дерзости.
Инициатор встречи поставил локти на стол:
– Итак, мы все признаём – вето имело смысл. Но теперь вопрос – как трансформировать его, не уничтожив?
Алексей Ярский вновь взял слово:
– Глупо отрицать – наши страны часто пользовались привилегией не из лучших побуждений. Но если мы хотим, чтобы новое поколение поверило в глобальный порядок, то давайте предложим ему не только алгоритм. Дадим ему структуру, за которой стоит воля. Коллективная. Только она может вдохнуть в будущее легитимность. Я считаю, что право вето, как концепция, должно сохраниться хотя бы в виде символического якоря. Предлагаю: если все пять постоянных членов Совбеза накладывают вето единодушно – оно сохраняет силу. Иначе решение принимается по новой процедуре.