Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 25)
Филипп Валор вскинул бровь:
– То есть абсолютное вето? Коллективное?
– Именно, – кивнул россиянин. – Это покажет: только в случае консенсуса «пятёрки» система может быть сбалансирована людьми. В остальных случаях – NOOS.
Француз задумчиво повёл головой:
– Это… пожалуй, разумно. Парадоксально, но разумно. Знаете, в истории Совета Безопасности ни разу не было случая, чтобы все пять постоянных членов одновременно наложили вето. Никогда. Индивидуальные – сколько угодно. Двойные – случались. Тройные – крайне редко. Но пятеро или хотя бы четверо – нет. Наверное, потому что и одного хватало, чтобы всё заблокировать.
Он сделал паузу и добавил:
– Так что ваша идея, господин Ярский – не просто компромисс. Это – фундаментальная перемена. И если она сработает, то мир впервые получит коллективную ответственность «пятёрки». Не из страха, а в силу зрелости. Мы сохраняем символ, не блокируя прогресс.
Цай Минтао откликнулся:
– Уверен, что такое вето будет использоваться крайне редко, если будет вообще, но его наличие – психологический фактор. Допустимо.
Оливия пожала плечами:
– Раз уж мы лишаемся индивидуального вето, то иметь общее – утешительный приз. Да, пусть будет, хорошая идея.
Даск осклабился:
– Вижу, что разум побеждает. Раз все согласны, что коллективное вето – компромисс между страхом и прогрессом, то мы ближе, чем казались себе вчера. И если это цена консенсуса, я готов её заплатить. Решено: добавляем оговорку. Но – два месяца на усовершенствование модели. Не год, как предлагалось.
Француз возразил:
– Это слишком быстро. Международная группа – тысячи людей. Шифрование, кросспроверка…
– Справимся. Иначе мир воспримет это как саботаж. Слишком долго ждали: месяцы нестабильности, миллиарды на улицах. Либо мы посылаем ясный сигнал, либо уходим с позором.
Британка уточнила:
– А кто будет в группе? Одни инженеры? Или философы тоже? Я хочу, чтобы в коде был дух, а не просто холодный расчёт.
Американский лидер кивнул:
– Согласен. Идеологи, юристы, историки, не только технократы. Мы не создаём HAL-9000, а пишем новую главу.
Валор едва заметно улыбнулся:
– Как сказал бы Монтескьё: без духа закон – не закон, а приказ. Мы, французы, знаем цену идеям, поскольку платили за них революциями. Если алгоритму суждено вершить судьбы, он должен быть не просто логичен, но и легитимен – в понимании Руссо и, возможно, Камю. Это должен быть не код машины, а свод человечности.
Цай Минтао заметил спокойно:
– В Китае учёный и поэт – одно лицо. Конфуций был и философом, и администратором. Лао-цзы писал трактаты, управляя архивами. Мы считаем, что ритм Вселенной важнее любого закона. Если дух системы не в гармонии с Дао, она принесёт хаос. Поэтому философы нужны, но не только западные. Пусть будут и старцы, и йоги, и ламы, и прогностики. Внедрим симбиоз культур.
– У нас в России любое новшество, не проверенное временем, вызывает подозрение. Хотите философов? Пусть будут. Но это должна быть не салонная болтовня. Пускай в коде живёт Достоевский, познавший мрак. Солженицын, переживший лагерный ад. А рядом сидит тот, кто знает цену реальности – кто держал оружие, кто отдавал приказы и терял товарищей. Потому, что справедливость на Руси – не отвлечённое понятие. У нас она смешана с кровью и землёй. Слишком дорого мы за неё платили, чтобы теперь доверить одним программистам.
Президент США понимающе прикрыл глаза:
– Значит, договорились: код напишут не только инженеры. Им помогут те, кто знает, что есть добро, а что – зло. Даже если это знание пугает. Я тоже хочу, чтобы код NOOS был одухотворённым.
Цай Минтао задумался:
– А всё же – если NOOS ошибётся? Если допустит сбой?
Итон прищурился:
– Позвольте привести три примера. 1973 год – резолюция по прекращению огня между арабами и израильтянами. США накладывают вето. Итог – Суэцкий канал заблокирован, мировые рынки рушатся, двадцать тысяч убитых за неделю. 1994-й – резолюция о миротворцах в Руанде. Франция блокирует. Результат – восемьсот тысяч трупов за три месяца. 2035-й – Пакистан. Три страны ветируют резолюцию – миллион погибших. Миллион, коллеги. Зола вместо людей. Грудные дети, сгоревшие в инкубаторах. Всё это – факты. Документированные.
Он сделал паузу.
– А теперь спросите себя: чего мы боимся? Что система, которую мы создали, ошибётся? Но ведь ошибки людей – ужасные ошибки – уже происходили много раз. А NOOS – пока нет. Сбой ИИ при использовании вето – не более чем гипотеза. На то и испытательный срок, предложенный Филиппом.
Валор тихо сказал:
– Иногда риск новизны – меньшее зло, чем гарантированная катастрофа по привычке.
Американец вздохнул:
– Друзья мои, с каждым из вас мы уже обсудили детали в двустороннем порядке. И, как я понял, всех устраивают новые перспективы. Так давайте не цепляться за прошлое, если то будущее, о котором мы договорились, уже наступает.
Он посмотрел по кругу. Ярский переглянулся с китайским лидером и глухо проронил:
– Я сообщу о нашем решении. Нужно ещё немного времени.
Цай Минтао кивнул:
– Подумаем и оповестим.
Валор и Тренчард промолчали.
И в этот момент на столе мигнул маленький знак NOOS:
∑9. ЗАПРОС НА ФИКСАЦИЮ НОВОЙ АРХИТЕКТУРЫ.
Глава XXII
Международный центр ООН, Самарканд
17 марта 2035 года. 15:14 по ташкентскому времени
Гранитный зал подземного уровня Международного Центра ООН казался непроницаемым даже для времени. Здесь не было окон, только лампы холодного света, встроенные в потолок, приглушённый запах металла и оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком пальцев по сенсорам.
Меран Айхан сидел во главе длинного стола. Напротив – трое мужчин в серых костюмах без знаков отличия, не считая тонких браслетов из матового титана на запястьях – эмблема Межгосударственной Службы безопасности Турана. Между ними – Линдон: записная книжка открыта, но ручка – неподвижна.
– Мы хотим полной картины, – сказал Меран. – От контуров до внутренних связей. Нас интересует не только то, что защищено. Нас интересует, как может быть нарушено.
Старший из троицы, полковник Ерлан Таскенбай, с восточной аккуратностью сложивший ладони, чуть склонился вперёд:
– Начнём с того, что здание, в котором мы находимся – самый защищённый гражданский объект в Евразии.
– Расскажите нам, почему, – спокойно произнёс Линдон.
– Два уровня периметра: внешний – зона контроля узбекской Нацгвардии, внутренний – под управлением туранской службы безопасности. Более трёх тысяч сотрудников только в активной фазе. За трое суток до Недели высокого уровня в город вводится дополнительно семь тысяч полицейских, переброшенных из Ташкента, Бухары и Навои.
– Весь периметр оборудован системой «Страж», – продолжил подполковник Рустам Исабай, ранее служивший на афганской границе. – Это интеграция камер с ИИ, тепловизоров, микрофонных решёток и дронов-контролёров. Каждые двадцать две секунды обновляется картина всех перемещений в радиусе четырёх километров от центра.
– С воздуха – беспилотный купол: три уровня. Непрерывное патрулирование. Управление – из командного центра на глубине тридцать метров. В случае потери связи – переход в автономный боевой режим.
Майор Тимур Бекмырза уулу коснулся планшета, активируя голограмму. На столе проявилась схема центра: концентрические кольца, точки доступа, коридоры эвакуации, скрытые рубежи. Все здания Международного Центра ООН были спроектированы с нуля как оборонно-устойчивые объекты: несущие конструкции выполнены из армированного нанобетона последнего поколения с коэффициентом деформации ниже 0,02. Внешние и внутренние стены устойчивы к взрывной волне до восьми атмосфер.
Стеклянные панели – не просто окна, а многослойные световые модули с функцией тотального затемнения, защищённые от прослушки, лазерного сканирования и ударов. Всё остекление центра сертифицировано как взрывоустойчивое и противоударное, с многоуровневой защитой от кинетических и акустических импульсов даже в случае прямого попадания. Система вентиляции выполнена по ячеистому принципу: каждый сектор способен функционировать автономно в режиме полной изоляции при биохимической атаке или утечке газа.
Командный центр расположен в подземной части комплекса на минус третьем уровне. Он связан с ситуационным залом ООН через защищённый туннель и линию спецсвязи. В случае чрезвычайной угрозы все маршруты эвакуации автоматически активируются через систему «Гермес»: более двадцати подземных коридоров, способных вывести до двух тысяч человек в течение семи минут. Система разбита на независимые модули, исключающие возможность единой точки отказа. Каждый из пяти выходов ведёт в разные районы Самарканда.
Центральный лифтовой узел оснащён шлюзами с мгновенной герметизацией и возможностью перехода в режим стерилизации воздуха. Внешние маршруты эвакуации согласованы с МВД Узбекистана, в том числе через воздушную платформу на крыше западного купола, рассчитанной на посадку до трёх тяжёлых вертолётов.
– Каждое здание, включая жилые блоки для делегаций, оборудовано сквозной биометрией. Вся архитектура центра модифицирована под контроль движения: потолочные датчики ИК-термографии, анализ походки, микрофлора дыхания.
– То есть никто не может пройти, не оставив след? – уточнил Линдон.
– Не только пройти, – сказал старший, – но даже приблизиться к нейтральной зоне, не будучи зарегистрированным в системе «АРК-Тур».