Орасио Кирога – «Вице-король еретик и хитрый звонарь», «Охота на тигра», «Расплата»… (страница 3)
– Ах, жестоки они были к побежденным в те времена! Но уверяю вас, «везде варятся одинаковые бобы», как говорит испанская пословица. Судите сами, – сказал старик, дрожащей рукой мешая уголья в камине.
Потом наполовину закрыв глаза, словно там в ночи воспоминаний он видел разыгравшиеся перед ним сцены, он продолжал:
– Это было в 1842 году; я служил тогда под командой Ориба, который во главе федеральной армии выступил из Тонелеро, чтобы сразиться с союзными войсками Риверы и Эрре, и Лонес, захватившими Энтре-Риос.
«Мы скоро достигли берега Арройо-Гранде, где стоял неприятель, и тут завязалось одно из самых кровопролитных сражений, которые значатся в анналах наших гражданских войн. К наступлению ночи армия захватчиков была совершенно разбита. Несколько сот трупов лежало на поле, политом кровью стольких славных мужей; большое количество пленных, артиллерии и военного снаряжения, в том числе и расшитый мундир Риверы, досталось нам в руки.
В группе пленных офицеров было много аргентинцев, которым вменялось в преступление то, что они, по понятиям эпохи, были врагами отечества; они обвинялись в том, что служили сепаратистскому честолюбию Риверы, стремившегося расчленить нашу территорию, отняв от нее провинции Энтре-Риос и Корриентес. К ним никакого снисхождения, наказание самое жестокое: четыре пули, при звуках утренней зори, за измену. Таков был краткий и ужасный приговор победителя, когда выяснилась их роль. Отряд, которым я командовал, назначен был выполнить эту казнь, и, так как несчастные оказались в моем распоряжении, я старался предоставить им по крайней мере все, что было возможно при этих обстоятельствах.
Покорные судьбе, но гордые, некоторые из них ограничились тем, что поблагодарили меня.
Один из них, самый молодой в этой группе, мужественное лицо которого встает в моей памяти, когда я думаю об этой варварской сцене, подошел и заявил мне, что хочет поговорить со мной. Я видел его накануне вечером, когда мы преследовали врагов; на усталой лошади, без какого-либо оружия, кроме шпаги, он храбро отбивался от окружавших его и собиравшихся его прикончить уланов.
– Капитан, – сказал он мне, когда мы отошли на несколько шагов от гауптвахты – вы человек благородный, и я могу доверить вам тяжелое поручение. Есть только два существа, которые будут оплакивать мою смерть: моя бедная мать и больная сестра, за которою та ухаживает. У них небольшой участок земли на реке Тунас и дом при дороге, недалеко отсюда. Вам не трудно будет доставить им последнюю память обо мне… И если вы можете оказать им какую-либо помощь, сделайте это из сострадания, потому что я был их единственной поддержкой…
Он расстегнул блузу, снял с шеи образок, с волнением поцеловал его и передал мне. Последние слова он произнес дрожащим голосом, скрывая глубокое смущение; в них звучали мужественная скорбь и такая героическая покорность, что меня растрогало его горе, и я, не думая о том, что может произойти, протянул ему руку и быстро сказал:
– Такие люди, как вы, не должны умирать. Сегодня ночью, когда будут идти приготовления к казни, станьте последним; мои солдаты будут стрелять мимо, бросьтесь на землю и притворитесь мертвым, а когда войска продефилируют мимо казненных, доползите кустарником до этого пригорка, спрячьтесь, а потом бегите к Уругвайскому берегу, до которого тут недалеко; лошадь, которая будет оставлена для вас, вынослива и хорошо плавает…
Вернув ему образок, я сделал знак, чтобы он присоединился к товарищам и не давал повода к каким-либо подозрениям, а сам пошел отдавать распоряжения насчет казни.
Я предупредил сержанта и четырех стрелков, к которым питал полное доверие, что им надо было делать. Солдаты, против обыкновения, сидели вокруг костра молча. Ясно было, что горе несчастных спирало им горло; ведь, может быть, вчера, еще несчастные сражались под одним знаменем с ними и в минуту опасности вселяли в них мужество тем бодрым криком, которым встречает смерть благородный воин…
Ночь лежала в торжественном безмолвии. Ощущение пустынности и неуверенности витало над лагерем, из которого, как бы подчеркивая невеселый тон картины, доносились время от времени хриплые, как жалоба, голоса перекликавшихся часовых.
Вдруг раздался протяжный и жалобный зов трубы. Тотчас же другие, ясные, острые звуки отозвались вдали из кавалерийской дивизии и стали перекликаться, как голоса в темноте. В центре затрещали барабаны, и мгновенно все разрозненные звуки слились в одно целое, в ту воинственную музыку, которую безмолвно слушают полки. Играли зорю. Я взглянул на пленных. Их спокойные взгляды, в которых горела какая-то гордость, встретились с моими; только во взгляде моего молодого знакомца была тоска, которой не было у других.
Я улыбнулся, чтобы ободрить его, но он скорбно покачал головой, словно тяжелая тревога овладела им. Неужели он сомневался в моих словах? Или это было зловещее предчувствие?
Однако нельзя было терять времени: побледневшее небо предвещало близкий рассвет, и малейшее опоздание могло сделать бегство невозможным.
Отряд мой был готов; по моему знаку четыре стрелка выступили вперед, и как только первого пленного поставили к стволу дерева, раздался залп; человек опустился на землю с простреленной грудью. Хриплый стон на кровавой пажити, глухой звук раздираемого свинцом мяса, словно последняя жалоба уходящей жизни и одной жертвой, приносимой жестокости того горестной памяти времени, больше. Такова была картина, которая никогда не изгладится из моих воспоминаний…
Подошел в свою очередь и молодой человек; он расстегнул блузу, обнажил грудь, в которую надо было целить, и уставил на меня темные зрачки, в которых отражалось огромное страдание, и снова покачал головой, как бы прощаясь со мной.
Я протянул шпагу по направлению к пригорку и голосом, прерывавшимся от волнения, крикнул:
– Пли!
Прозвучал залп, слабый и глухой, как звук ракеты, и молодой человек свалился с совершенно бледным лицом.
Я немедленно велел отряду промаршировать и, обернувшись назад, в пепельно сером тумане зари с ужасом увидал всадника, неподвижно державшегося в своем мундире с золотым воротником и присутствовавшего при казни, с лицом сухим и с бесстрастным, с холодным металлическим взглядом гадюки.
Несколько в стороне группа адъютантов неподвижно ожидала распоряжений.
Это было мгновение такой тоски, которой я не забуду всю жизнь. Я как сейчас вижу жест и позу этого мясника судьи и чувствую дрожь во всем теле, когда вспоминаю повелительный звук этих губ, которые открылись, наконец, чтобы сказать мне странным ледяным голосом, в котором звучала жуткая ирония:
– Капитан, мне кажется, что этот человек не совсем умер; прикончите его, чтоб он не страдал напрасно!
И, с ужасом повинуясь этому взгляду и этому голосу, я подошел к телу несчастного, которому я тщетно хотел спасти жизнь, приложил к его виску дуло пистолета и раздробил ему череп.
Хавьер де-Виана
Охота на тигра
Ложбина всегда считалась опасным местом: полицейский надзор был в ней слаб и весьма затруднителен, грабежи и всевозможные преступления всегда были в ней явлением весьма заурядным; но с тех пор, как страна была охвачена гражданской войной, жизнь в этом уголке стала исключительно жуткой.
Весьма скудные полицейские отряды были мобилизованы и присоединены к оперировавшим в районе войскам. Из мужчин, населявших провинцию, часть стала на сторону правительства и вступила в войска, часть примкнула к повстанцам; прочие искали убежища в горах или за границей. В опустевшей округе остались лишь женщины, дети и старики, слишком дряхлые даже для того, чтоб погонять лошадей.
Ложбина, расположенная в дикой, причудливой местности, куда нелегко было проникнуть войскам, осталась во власти разного рода хищников. Горный хребет, невысокий, но крутой, поросший дремучим лесом, терном и кустарниками, замыкал долину с севера и с востока, являясь неприступной стеной для тех, кто не знал запутанных и редких тропинок, извивавшихся среди скал и кустарников.
С запада и с юга долину окаймляла река, зарождавшаяся на склонах горного хребта; на вид маленькая и невзрачная, в действительности она была очень опасна. Нигде нельзя было перейти ее вброд; и лишь в трех-четырех местах всадник мог переправиться вплавь.
Чтобы добраться до подножия гор, нужно было пересечь большое болото, тянувшееся вдоль реки на всем ее протяжении. Это было одно из тех опасных болот, в которых пышно разросшиеся водоросли и осока преграждают дорогу путнику скрывая под собою предательские топи, в которых находят гибель неблагоразумные. За этой первой линией обороны расположен был огромный, непроходимый лес, а за ним река, которая то пенилась в неистовом бешенстве, то широко разливалась по своему топкому руслу, еще более опасному, чем разъяренный поток.
Таковы были окрестности долины, усеянной лесистыми скалами, казавшимися обломками горного хребта и придававшими еще большую дикость этим местам.
Жили здесь бедняки, возделывавшие маленькие поля маиса и пасшие небольшие стада. Обычно они не особенно страдали от разбойников, для которых Ложбина являлась неприступным гнездом, где жители укрывались сами и куда они укрывали добычу, награбленную в более богатых округах. Но война увеличила население сьерры и прилегавшей к болоту местности, так как сюда нахлынуло множество буйных бродяг, которым не зачем было теперь стесняться с беззащитными жителями долины.