Орасио Кирога – «Вице-король еретик и хитрый звонарь», «Охота на тигра», «Расплата»… (страница 2)
Вице-король граф Альба де Листа не пользовался любовью жителей Лимы. Он был равнодушен к религии, и народ в своем фанатизме обвинял его в том, что он навлек на Перу гнев небес. Хотя он и содействовал тому, чтоб университетом Лимы, ректором которого был тогда знаменитый Пинело, было торжественно отпраздновано получение послания папы Александра VII о непорочном зачатии пресвятой девы Марии, его попрежнему звали «вице-король еретик», прозвище, распространению которого не мало способствовал известный иезуит, отец Альоса. Однажды, в какой-то праздничный день, когда его превосходительство присутствовал на богослужении в церкви св. Петра, проповедник жестоко отчитал его за то, что он рассеянно внимал слову божию и разговаривал с соседом.
Как-то раз архиепископ Вильягомес шествовал в процессии тела Христова под балдахином. Когда вице-король сделал ему по этому поводу замечание, он покинул процессию. Король Испании не оказал предпочтения ни той ни другой стороне, постановив, что отныне ни вице-король ни архиепископ не имеют права на балдахин. Альба де-Листа воспротивился посвящению отца Киприана Медины под предлогом, что папская грамота, облекавшая его саном епископа Гваманги, не в порядке. Архиепископ в полночь явился в церковь семинарии св. Франциска и посвятил Медину. Тюремные надзиратели посадили в тюрьму писцов духовного трибунала, отнесшихся к ним непочтительно, и архиепископ отлучил их от церкви. Вице-король, опираясь на поддержку суда, приказал снять отлучение, наложенное его высокопреосвященством.
У Альбы де-Листа было немало споров с архиепископом из-за права распределять церковные бенефиции. Эти споры способствовали тому, что он прослыл в глазах фанатичной толпы за плохого христианина, тогда как на самом деле он лишь ревностно охранял интересы короны. Дон Луис Энрикес де-Гусман имел также несчастье быть в открытой вражде с инквизицией, в те времена столь всесильной и грозной. Вице-король в числе прочих запрещенных книг привез с собой из Мексики какое-то сочинение Гильермо Ломбардо, родом голландца. Он показал его из-под полы одному агенту инквизиции, и тот донес на него.
В день Пасхи, в то время как его превосходительство находился в соборе, окруженный всеми властями, уполномоченный инквизиционного трибунала поднялся на кафедру и прочел указ, приглашающий вице- короля выдать запрещенное сочинение и предоставить в распоряжение инквизиции своего врача, Цезаря-Николая Вандье, подозреваемого в лютеранстве. Вице-король покинул церковь в страшном негодовании. Он отправил Филиппу IV жалобу, должным образом мотивированную. Последовали длительные расследования. Король положил им конец, осудив образ действия инквизиции, но в то же время дружески увещевая Альбу де-Листа выдать клочок бумаги, послуживший причиной раздора. Что же касается француза-врача, то граф сделал все, что мог, чтоб спасти его от когтей кровожадных мучителей. Но вырвать жертву у святой инквизиции – дело не легкое. 8 октября 1667 года, после восьми лет заключения в подземельях инквизиции, Вандье должен был всенародно искупить свои прегрешения. Помимо прочих мифических преступлений он был обвинен в том, что под личиной благочестия держал у себя распятие и изображение пресвятой девы, оскверняя их своими кощунствами. После сожжения преступника на костре (осужденный, по счастью, избежал котла с кипящим маслом) в Лиме три дня длились молебствия, искупительные процессии и прочие религиозные церемонии, закончившиеся перенесением поруганных священных предметов из собора в церковь дель-Прадо, где, по нашим предположениям, они находятся и поныне.
В августе 1661 года, сдав управление страной графу Сантистебану, Альба де-Листа возвратился в Испанию, довольный, что покидает страну, где он подвергался серьезной опасности быть сожженным как еретик.
Несомненно, что Эскойкис не так-то легко мог забыть удары ремнем. Он молча поклялся, что отомстит вице-королю, придающему столько значения нескольким ударам колокола.
Не прошло и недели со дня наказания, как вдруг однажды, около часа пополуночи, колокола августинского монастыря громко и настойчиво зазвонили. Все обитатели Лимы высыпали на улицу, недоумевая, какую необычайную новость мог возвещать медный голос колоколов.
Его превосходительство дон Луис Энрикес де-Гусман, хоть его и нельзя еще считать по этой причине развратником, ухаживал за одной дамой, принадлежавшей к местной аристократии. После десяти часов вечера никто в Лиме не отваживался выходить на улицу. Тогда вице-король осторожно пробирался через потайную дверь, выходящую на улицу Беззащитных. Переодетый в маске, он отправлялся в сопровождении своего дворецкого к красавице, пленившей его сердце. Он проводил несколько часов в ее восхитительной близости и тайком возвращался во дворец после полуночи, соблюдая такую же осторожность.
На следующее утро весь город знал, что причиной неуместного звона была ночная прогулка вице-короля. По этому поводу на паперти собора было немало толков и разговоров. Все это были лишь сплетни и предположения. В конце концов восторжествовало мнение, что господин граф этой ночью присутствовал на каком-либо тайном собрании еретиков. Никто не мог допустить, чтобы столь знатный сановник, подобно молодому влюбленному, мог предаваться украдкой ночным похождениям, облекаясь в маску и прибегая к уловкам контрабандистов.
Но его превосходительство не дал себя провести. Предполагая, что это нескромное разоблачение было делом рук звонаря, он приказал тайком привести его во дворец. Запершись с ним с глазу на глаз, он сказал:
– Каналья, кто сообщил тебе этой ночью о том, что я проходил мимо?
– Ваше превосходительство, – отвечал Эскойкис, ничуть не смутившись: – в моей башне есть совы.
– Черт побери! При чем тут совы?
– Вашему превосходительству, находящемуся не в ладах с инквизицией, должно быть известно, что колдуньи по временам принимают вид сов.
– Так разве это- основание для того, чтоб вызывать скандал, пробуждая весь город своим проклятым трезвоном? Ты отъявленный негодяй, и я не знаю, что мне мешает отправить тебя в тюрьму.
– Было бы недостойно вашего превосходительства наказывать так сурово столь неповинного человека, как я, который к тому же никогда не осмелится сообщить кому бы то ни было о ночных прогулках вице-короля Перу по улице св. Себастьяна.
Граф не нуждался дальнейших объяснениях, чтобы понять, что его тайна, равно как и репутация знатной дамы – зависели от скромности звонаря.
– Ладно, ладно, – прервал он его: – постарайся попридержать свой язык, и пусть твои колокола будут также немы.
– Я сохраню про себя все, что знаю, и буду нем как могила. К тому же я не люблю возвещать всему миру о делах моих ближних. Но там, где затронута честь моих колоколов, я не могу ничего обещать. В этом я не уступлю. Мастер, отливший их, не предназначал их для прославления ночных прогулок и таинственных похождений. Если вы, ваше превосходительство, не хотите их слышать, то есть средство очень простое: не проходите впредь по маленькой площади, и все пойдет как по маслу.
– По рукам. Теперь скажи, чем я могу быть тебе полезен.
Хорхе Эскойкие, который, как видит читатель, никогда не лез за словом в карман, попросил вице-короля ходатайствовать за него перед настоятелем, чтобы тот вновь принял его в семинарию. Его превосходительство обещал это, и, несколько месяцев спустя, настоятель августинского монастыря снял звонаря с его должности. Его таинственный покровитель был так внимателен, что в 1660 году отец Хорхе Эскойкие служил свою первую мессу в присутствии самого вице-короля – еретика. По словам одних, Эскойкис остался простым монахом и не поднялся выше чина священника. По словам же других, он достиг в своем монастыре самых высоких должностей.
Одно лишь на мой взгляд несомненно, а именно то, что вице-король, страшась чересчур громогласной нескромности колоколов, впредь избегал проходить по маленькой площади, когда направлялся на любовные свидания на улице св. Себастьяна.
Мораль этой истории такова, что людям нередко приходится прибегать к услугам и ниже себя стоящих.
Мартиниано Легисамон
Последний удар
В уголке одной из клубных гостиных несколько человек спорило по поводу новой, только что вышедшей книги по отечественной истории.
– Книга для обольщения глупцов, – догматично и торжественно заявил, глядя почти задорно, один из собеседников.
– О, – любезно заметил другой: – с такими косными воззрениями мы возвратимся к 1840 году… И именно история этой злосчастной эпохи должна быть подвергнута пересмотру, вне всех страстей, которые она в свое время возбуждала. Только четкое исследование, бесстрастное, кропотливое, направленное к отысканию истины, установит всю правду.
Разговор стал оживляться и, оперируя грубыми фактами, этими неумолимыми врагами, не знающими пощады, собеседники в зависимости от их политической окраски старались оправдать федералистов или унитариев.
Съежившись в широком кресле около печки, весьма почтенного вида старик внимательно следил за спором, смягчая подчас улыбкой те непомерные преувеличения и ту условную ложь, которая вырывалась резкостью суждений.
Этот человек, очень культурный, происходивший из старого креольского рода, обладавший испытанным мужеством и всеобщим уважением, был свидетелем, а порою и действующим лицом некоторых эпизодов, о которых шел спор. Кто-то обратился к нему с вопросом. И он спокойно и просто, стараясь ни на шаг не отступать от истины и согласовать свое повествование с воскрешаемой в памяти эпохой, рассказал следующее: