Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 7)

– Хорошо, – сказал себе моряк, – она последует за ним, как торговый корабль за корсаром. Когда она увидит его удаляющимся, она испытает отчаяние, не зная, кого она любит, маркиз ли это или буржуа, и тогда станет его игнорировать. Поистине молодые головы превращаются подле нее в старых попугаев, как я.

Вдруг он неожиданно толкнул свою лошадь, чтобы поехать вслед за племянницей, и так быстро пронесся между ней и молодым пешеходом, что заставил незнакомца броситься на зеленый откос, окружавший дорогу. Сразу же остановив свою лошадь, граф воскликнул:

– Не могли бы вы уступить дорогу?

– Ах, простите, мосье, – ответил незнакомец. – Я не заметил, но это ваше дело – принести мне извинения в том, что вы свалили меня с ног.

– Ах, друг, закончим, – зло продолжил моряк, беря звуком голоса насмешливую интонацию, имевшую что-то оскорбительное.

В это самое время граф поднял свой хлыст, словно чтобы стегнуть лошадь, коснулся плеча своего собеседника, сказав: – Либеральный буржуа мыслит, а все мыслители должны быть мудры.

Молодой человек, слушая эти сарказмы, поднимался по насыпи; он скрестил руки и сильно взволнованным тоном ответил:

– Мосье, я не могу поверить, видя ваши седые волосы, что вы веселитесь, ища дуэлей.

– Седые волосы? – воскликнул моряк, прерывая его, – Ты лжешь, они не седые.

Спор в несколько секунд стал таким жарким, что молодой противник забыл умеренный тон, который он пытался сохранить. И когда граф Кергаруэт увидел племянницу со всеми признаками глубокого беспокойства, он объявил свое имя противнику, прося сохранять молчание перед юной персоной, вверенной его заботам. Незнакомец не смог скрыть улыбку и отдал свою карточку старому моряку, заметив, что живет в деревне Шеврез, и вскоре после этого удалился.

– Вы едва не ранили бедного незнакомца, моя племянница, – сказал граф, скоро шагая впереди Эмилии. Разве вы не умеете удержать поводья вашей лошади? Вы позволили себе скомпрометировать мою честь, чтобы покрыть ваши безумства. Пока что, если вы остановитесь, единственного вашего взгляда или вежливого слова, одного из тех, которые вы произносите так красиво, когда вы не дерзки, будет достаточно, чтобы все исправить.

– Мой дорогой дядя, это ваша лошадь, а не моя явилась причиной ссоры. Я полагаю, на самом деле, вы не можете больше садиться верхом, вы уже не тот кавалер, каким были в прежние годы. Но, вместо того чтобы ничего не говорить…

– Ничего. Значит, ничего, что сделает дерзость вашему дяде?

– Но нужно узнать, не ранен ли этот молодой человек? Видите, дядя, он прихрамывает.

– Нет, он бежит. Ах, я грубо к нему придирался.

– Ах, дядя, я узнаю вас в этом.

– Остановитесь, – сказал граф, беря лошадь Эмилии за поводья. – Я не вижу необходимости заигрывать с хозяином лавки, которого слишком осчастливили, бросила ли его на землю очаровательная юная девушка или с ним разделался командующий Бель-Пуль.

– Почему вы предполагаете, что это простолюдин, мой дорогой дядя? Мне кажется, у него слишком почтенные манеры.

– У всех сегодня манеры, моя племянница.

– Ну нет, мой дядя, весь свет не использует оборотов речи, имеющих место в гостиных, и я поспорила бы с вами, что этот молодой человек благороден.

– У вас немного времени, чтобы это проверить.

– Но я уже не в первый раз вижу его.

– Вы ищете его уже не в первый раз, – ответил, смеясь, адмирал.

Эмилия покраснела, и дядюшка на некоторое время оставил ее в смущении. Потом он сказал:

– Эмилия, вы знаете, что я люблю вас, как своего ребенка, именно потому, что вы единственная из семьи обладаете законной гордостью, которую дает высокое рождение. Моя маленькая племянница, поверившая, что добрые принципы становятся такими редкими? Я хочу быть вашим доверенным лицом. Моя милая малышка, я вижу, что юный молодой человек вам не безразличен. Тише… Они забавляются нами в семье, если только мы плывем под недобрым флагом. Вы знаете, что я хочу сказать. Позвольте мне вам помочь, моя племянница. Сохраним все в секрете, и я вам обещаю, что вы сможете ввести его в центр гостиной.

– И когда, мой дядя?

– Завтра.

– Но, дядя. От меня ничего не потребуется?

– Совсем ничего, будьте спокойны, моя милая племянница, – сказал он Эмилии, – вы можете бомбардировать, сжигать, завоевывать его с чистой совестью, как старую каракку13, если вы этого хотите; это не в первый раз, не правда ли?

– Вы добры, мой дядя.

Сразу же, как только граф вернулся к себе, он надел очки, достал из кармана карточку и прочел: «Максимилиан Лонгвиль, улица Сонтьер».

– Будьте спокойны, моя милая племянница, – сказал он потом Эмилии, вы можете на него охотиться со всею добросовестной надежностью, он принадлежит к одной из исторических наших семей, и если он не пэр Франции, то непременно им будет.

– Откуда вы знаете так много вещей?

– Это мой секрет.

– Вы знаете его имя?

Граф, достаточно напоминавший старый ствол дуба, вокруг которого летали какие-то скрученные холодной осенью листочки, в молчании склонил свою седую голову; по этому знаку племянница попыталась оказать на него влияние всякий раз новым своим кокетством. Обученная искусству обольщения старого моряка, она расточала ему самые детские ласки, самые нежные слова, она даже поцеловала его, чтобы достичь разоблачения такой важной тайны. Старик, всю жизнь заставлявший племянницу разыгрывать перед ним подобные сцены, за которые часто он платил ей ценой украшений или купленной ложей в итальянской опере, на этот раз был доволен отбросить молитву и приласкаться. Но, поскольку он продлил удовольствие слишком надолго, Эмилия разозлилась, перешла от нежностей к сарказмам и надулась, а потом в ней возобладало любопытство. Моряк дипломатически добился от своей племянницы торжественного обещания быть в будущем более сдержанной, более нежной, менее своевольной, тратить меньше денег и сразу все ему рассказывать. Договор заключили и подписали поцелуем на белом лбу Эмилии; он отвел ее в угол гостиной, посадил себе на колени, положил карточку под два своих пальца, скрывая ее, открывая букву за буквой имя Лонгвиля и очень настойчиво отказывался открывать все остальное. Это событие вернуло чувству мадмуазель де Фонтень чрезвычайную интенсивность. В течение большей половины ночи она развернула перед собой самую блестящую картину мечтаний, питавших ее надежды. Наконец, благодаря этому случаю, о котором она так часто молила, она увидела теперь совсем другие вещи, а прежнее было химерой, воображаемым богатством золотившей будущую супружескую жизнь. Как все молодые люди, игнорирующие опасность любви и брака, она страстно увлекалась обманчивой внешней оболочкой брака и любви. Можно ли было сказать, что чувство зародилось, как зарождаются почти все причуды юности, нежные и жестокие ошибки, в которых с таким роковым влиянием на их существование упражняются молодые девушки, достаточно неопытные, для того чтобы полагаться только на себя, заботясь о грядущем счастье? На следующий день, как только Эмилия проснулась, ее дядя побежал в Шеврёз. Увидев прекрасный особняк молодого человека, вчера почувствовавшего себя оскорбленным, дядя отправился к тому, чтобы выразить теплую ласку дворянина старых времен.

– Эх, мой милый мосье, кто бы сказал, что я устрою ссору в возрасте семидесяти трех лет с сыном или с внуком одного из лучших моих друзей? Я вице-адмирал, мосье. Вы могли бы сказать, что меня смущает участие в дуэли так же мало, как выкуривание сигары. В мое время два молодых человека не могли стать близкими людьми, если не увидели крови друг друга. Но, брюхо лани! Вчера, будучи моряком, я залил рома до краев, на меня нашло. Я привык, скорее, получить сто резких отказов от Лонгвиля, чем причинить малейшую боль его семье.

Какую бы холодность ни пытался показать маркиз графу Кергаруэту, он не мог долгое время таить искреннюю доброту своих манер, ему оставалось только пожать графу руку.

– Вы собирались отправиться верхом, – сказал граф, – не смущайтесь. Но, по крайней мере, если у вас нет никаких планов, приезжайте ко мне, и я устрою для вас обед в павильоне Плана. Мой племянник, граф де Фонтень, человек известный. Я собираюсь компенсировать мою резкость знакомством с пятью самыми красивыми женщинами Парижа. Ну, ну! Молодой человек, лоб ваш наморщился. Я люблю молодых людей, и я люблю видеть их счастливыми. Их счастье напоминает мне о прекрасных годах моей юности и о приключениях, присутствовавших в нашей жизни не меньше дуэлей. Мы были веселы тогда! Сегодня вы рассудительны и беспокоитесь обо всем, как если бы не было ни пятнадцатого, ни шестнадцатого веков.

– Но, мосье, разве мы не правы? Семнадцатый век дал нам только религиозную свободу Европы. Девятнадцатый век дал нам поли…

– Ах, не будем говорить о политике. Я ультра-гововотяп, как видите. Я не мешаю молодым людям быть революционерами, при условии, что они предоставят королю свободу рассеять собрания.

Спустя несколько шагов, когда граф и его молодой товарищ находились среди деревьев, моряк заметил достаточно тонкую березку, привязал свою лошадь, взял один из своих пистолетов и с пятнадцати шагов попал в середину дерева.

– Вы видите, мой милый, что я не боюсь дуэлей, – с комической серьезностью сказал граф, посмотрев на мосье Лонгвиля.