Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 8)

– Я не больше, – ответил последний, зарядил свой пистолет и выстрелил в ту же точку, которую сделала в дереве пуля графа, разместив выстрел рядом с целью.

– Вот что такое хорошо обученный молодой человек, – с энтузиазмом воскликнул моряк.

В течение прогулки, которую он сделал с тем, на кого смотрел уже как на племянника, граф нашел тысячу возможностей поговорить о разных пустяках, что показало совершенную осведомленность Лонгвиля, соответствие коду благородного человека.

– Имеете ли вы долговые обязательства? – спросил граф у своего нового друга после всех вопросов.

– Нет, мосье, – ответил тот.

– Как? Вы платите все, в полном объеме?

– Точно так, мосье, – в противном случае, мы потеряем весь кредит и уровень оценок.

– Но, по крайней мере, у вас больше одной любовницы? Ах, вы покраснели, мой друг! Нравы меняются. Юность испорчена идеями юридического порядка, кантиантства и свободы.

У вас нет ни Гимара, ни Дюте, ни кредиторов, вы не знаете геральдики; но, мой юный друг, вы не ученик! Знаете, тот, кто не совершает безумств весной, делает их зимой. Если в семьдесят лет у меня восемьдесят тысяч ливров дохода, это оттого что в тридцать лет я съел капитал… С моей женой, со всей честью. Тем не менее, ваши недостатки не мешают мне пригласить вас в Плана. Подумайте, что вы обещали мне приехать, и я буду ждать вас.

– Какой особенный старичок! – сказал себе юный Лонгвиль. – Он крепкий и сильный. Хотя он хочет казаться порядочным человеком, я не буду этим гордиться.

Назавтра, в четыре часа, когда компания была разбросана в гостиных и биллиардных, слуга доложил о новом госте особняка, мосье де Лонгвиле. На имя избранника старого графа Кергаруэта все, до игрока, собиравшегося пропустить мяч, сбежались, чтобы наблюдать присутствие духа в мадмуазель де Фонтень, чтобы судить о человеческом фениксе, заслужившем похвального отзыва в ущерб соперникам. Действия молодого человека были элегантны, манеры просты, формы благородны; нежный голос и тембр, вибрировавший по струнам сердца, принесли мосье Лонгвилю благоволение всей семьи. Он не казался чужаком в роскоши пышной обстановки генерала. Хотя беседовал он как светский человек, каждый мог легко догадаться, что он получил самое блестящее образование, что его знания солидны и обширны. Он хорошо находил собственное слово в дискуссии, довольно легко возбуждая в старом моряке желание говорить на морские темы, и одна из женщин обратила внимание, что он кажется выходцем из Политехнической школы.

– Я полагаю, сударыня, – отвечал Лонгвиль, что на Политехническую школу можно смотреть как на славное название, куда почетно войти.

Несмотря на все настояние, которое ему делали, он вежливо, но твердо отказывался, в ответ на упорное желание задержать его на обед, прервал наблюдения дам, сказав, что является Гиппократом для юной сестры, чье хрупкое здоровье требует большой заботы.

– Мосье, без сомнения, врач? – спросила с иронией невестка Эмилии.

– Мосье окончил Политехническую школу, – с добротой сказала мадмуазель де Фонтень, чье лицо ожило более богатыми оттенками в тот момент, когда она поняла, что юная девушка, увиденная ею на балу, это сестра мосье де Лонгвиля.

– Но, моя милая, можно быть врачом и представителем Политехнической школы, не так ли, мосье?

– Ничего нет невозможного, мадам, – ответил молодой человек.

Все глаза устремились на Эмилию, смотревшую на соблазнительного незнакомца с особенно беспокойным любопытством. Она вздохнула свободнее, когда он не без улыбки добавил:

– Не имею чести быть врачом, мадам, я даже отказался от поступления на службу мостов и дорог, чтобы сохранить мою независимость.

– Вы правильно сделали, – сказал граф. – Но как вы относитесь к назначению быть врачом? – добавил благородный бретонец. – Ах, мой юный друг, для такого человека, как вы…

– Мосье граф, я бесконечно уважаю все профессии, имеющие полезную цель.

– Э-э! Мы согласны: вы уважаете эти профессии, а я представляю, как молодой человек уважает богатую вдову.

Визит мосье де Лонгвиля не был ни слишком долог, ни слишком короток. Он ушел, когда заметил, что вовсю идет дождь и что к нему пробудилось всеобщее любопытство.

– Это проныра, – сказал граф, возвращаясь после того, как проводил гостя.

Одна мадмуазель де Фонтень была заинтригована этим визитом, она надела довольно изысканный наряд, чтобы обратить на себя внимание молодого человека. Но она немного огорчилась, увидев, что он не обращает на нее внимания. Семья была достаточно удивлена молчанием, в которое укрылась Эмилия. По обыкновению Эмилия распустила для нового знакомого свою остроумную болтовню, неисчерпаемое красноречие взглядов и манер. Или мелодичный голос молодого человека привлек ее своими очаровательными особенностями, или она всерьез влюбилась; это чувство управляло ею и меняло ее, поддержание разговора потеряло всякую ненатуральность. Став простой и естественной, она, без сомнения, должна была казаться более прекрасной. Некоторые сестры и старая дама, подруга семьи, увидели в ее поведении изысканность кокетства. Они предположили, что, посчитав молодого человека достойным себя, Эмилия, может быть, намеревалась показать некоторые свои преимущества не сразу, чтобы ослепить его вдруг в момент, когда она ему понравится. Всем членам семьи было забавно узнать, что капризная девушка думает о незнакомце; но, когда во время обеда каждый наделял Лонгвиля новыми качествами, претендуя на единственность открытия, мадмуазель де Фонтень какое-то время оставалась молчалива. Легкий сарказм ее дяди пробудил ее от апатии; в своей достаточно насмешливой манере она сказала, что это небесное совершенство, должно быть, скрывает большой изъян, и она одна будет осторожно по первому взгляду судить о человеке, который кажется таким дельным. Она добавила, что те, кто нравятся всем, не приносят удовольствия никому; самая ужасная из всех ошибок – не иметь их. Как все молодые влюбленные девушки, она лелеяла надежду, что сможет спрятать свое чувство в глубине сердца, обманув окружавших его Аргусов; но спустя две недели не было ни одного из членов многочисленной семьи, кто не был бы посвящен в этот маленький домашний секрет. Во время третьего визита мосье де Лонгвиля Эмилия поверила, что с ним возможно многое. Это открытие доставило ей такое опьяняющее удовольствие, что она удивилась, что еще может рассуждать. Было в этом что-то мучительное для ее гордости. Привыкшая быть центром света, она была вынуждена признать силу, влекущую ее за пределы ее существа. Она пыталась возмутиться, но не могла угнаться за своим сердцем, соблазнившимся образом молодого человека. Потом сразу пришло беспокойство. На самом деле, два качества мосье Лонгвиля, очень противоположные общему любопытству к нему и любопытству мадмуазель де Фонтень, были в нем: сдержанность и неожиданная скромность. Он никогда не говорил ни о себе и о своих занятиях, ни о своей семье. Тонкости, которые Эмилия сеяла в разговоре, и ловушки, расставленные ею, чтобы вырвать у молодого человека информацию о нем самом, он разгадывал с умелостью дипломата, желавшего скрыть тайны. Если она говорила о живописи, мосье Лонгвиль отвечал, как знаток. Занималась ли она музыкой, молодой человек доказывал, что он достаточно силен за фортепиано. Как-то вечером он очаровал всю компанию, в одном из дуэтов Чимарозы слившись голосом с Эмилией; но, когда попытались узнать, художник ли он, он отшутился с такой грацией, что не позволил женщинам упражняться в искусстве догадок о чувствах, в возможности открыть, к какой социальной сфере он принадлежит. С какой смелостью дядя Эмилии зацепил якорь этого корабля, с такой же гибкостью Лонгвиль ускользал, чтобы сохранить очарование тайны; настолько легко ему было оставаться прекрасным незнакомцем в особняке Плана, насколько любопытство не выходило здесь за рамки вежливости. Эмилия, измученная этой сдержанностью, надеялась получить тайные сведения от сестры, а не от брата. Поддерживаемая своим дядей, рассуждавшим об этом маневре так же, как о корабле, она попыталась вывести на сцену еще один молчаливый персонаж, Клару Лонгвиль. Общество павильона скоро высказало свое самое огромное удовольствие – узнать эту прекрасную особу, которая могла бы обеспечить ему некоторое развлечение. Бал был предложен и принят без церемоний. Дамы не полностью отчаялись поговорить с юной девушкой шестнадцати лет.

Несмотря на маленькие нюансы, сотворенные намеками и любопытством, живой свет пронизывал душу мадмуазель де Фонтень, которая восхитительно наслаждалась очарованием существования, связанного с другим, а не с собой. Она начала постигать социальные связи. Или счастье делает нас лучше, или она была слишком занята, чтобы мучить других, мадмуазель де Фонтень становилась менее колкой, более терпеливой, более нежной. Перемены ее характера очаровали удивленную семью. Может быть, после всего ее эгоизм метафоризировался в любовь? Ожидать появления ее робкого и тайного обожателя было ее глубокой радостью. Ни единого страстного слова не было произнесено между ними, она сама знала, что любима; и с каким искусством наслаждалась она, заставляя незнакомца развертывать перед ней сокровища образованности, которые он ей разнообразно демонстрировал! Она заметила, что за ней тоже заботливо наблюдают, и она пыталась победить все ошибки, которые вырастило в ней ее образование. Не было ли это первой хвалой, возвращающей любовь, и жестоким упреком, что эта любовь адресована себе самой? Она хотела нравиться, она очаровывала; она любила, она заставляла боготворить себя. Ее семья знала, что она хранима своей гордостью, и давала ей достаточно свободы, чтобы она могла наслаждаться этими маленькими детскими удовольствиями, которые вносили такое очарование и неистовство в первую любовь. Несколько раз молодой человек и мадмуазель де Фонтень прогуливались одни в аллее того парка, где природа была похожа на женщину, едущую на бал. Несколько раз они беседовали вдвоем без цели и дела, чьи фразы были пусты чувствами, скрывавшими еще более глубокие чувства. Часто вместе они восхищались заходом солнца и богатством цветов. Они собирали маргаритки, чтобы срезать листья, и пели дуэтом самые страстные страницы, найденные в нотах Перголези и Россини, как верные посредники, выражая их тайны.