Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 9)

Настал день бала. Клара Лонгвиль и ее брат, которых слуги настойчиво украшали благородной частицей де, казались героями. В первый раз в своей жизни мадмуазель де Фонтень с удовольствием смотрела на триумф юной девушки. Она искренне выказывала Кларе изящные ласки и заботу, какие в ходу между женщинами, только чтобы возбудить ревность мужчин. Но Эмилия имела цель, она хотела узнать тайны. Сдержанность мадмуазель Лонгвиль была, по крайней мере, равна сдержанности ее брата; по девичьим качествам, она проявила больше тонкости и ума, чем он, так как у нее даже мысли не было что-то скрывать; она умела вести беседы на странные темы, касавшиеся материальных интересов; и на все она набрасывала такое очарование, что мадмуазель де Фонтень почувствовала что-то вроде зависти и назвала ее сиреной. Хотя у Эмилии появился замысел, как заставить Клару заговорить, это сделала Клара, которая стала расспрашивать Эмилию; та хотела судить ее, но была судима ею. Эмилия часто злилась, позволяя своему характеру проявиться в ответах, которые из нее ловко вытягивала Клара, чья скромность и чистота отчуждали обвинения в вероломстве. Настал момент, когда мадмуазель де Фонтень казалась разозленной на то, что, провоцируемая Кларой, неосторожно напала на простолюдинов.

– Мадмуазель, – сказало ей очаровательное существо, – я слышала о вас от Максимилиана, у меня возникло живое желание узнать вас из-за привязанности к нему, но хочу спросить, хотите ли вы полюбить?

– Моя дорогая Клара, я боялась вызвать ваше недовольство, когда говорила о тех, кто неблагороден.

– О! Уверяю вас! Сегодня это разновидность спора без объекта. Что касается меня, они меня не достигают: я за пределами вопроса, – ответила Клара.

Несмотря на честолюбие этого ответа, мадмуазель де Фонтень почувствовала глубокую радость; потому что, как все страстные люди, она объяснялась, как объясняются оракулы, с чувством, которое согласно желанию, и вернулась к танцу более радостная, чем когда смотрела на Лонгвиля, чей облик, чья элегантность даже превосходили, может быть, воображаемый тип. Она почувствовала большую удовлетворенность, мечтая, что он благороден; его черные глаза мерцали, она танцевала с таким удовольствием, которое находим от присутствия того, кого любим. Никогда двое возлюбленных не слышали друг друга лучше, чем в этот момент. Несколько раз они чувствовали, как края их пальцев дрожат и трепещут, когда они сливались благодаря правилам контрданса.

Посреди деревенских удовольствий и праздников красивая пара достигла начала осени, позволив себе нежно отдаться потоку чувств, самых милых в жизни, усиливавшихся от тысячи маленьких случаев, которые каждый может вообразить; любовь в каких-то вопросах оказывалась схожей. И один, и другая, они изучали себя настолько, насколько могут изучать себя те, кто любят.

– Наконец, ни один любовный роман никогда так быстро не склонялся к браку, как этот, – проговорил старый дядя, следивший за молодыми, как натуралист, разглядывающий насекомое в микроскоп.

Это слово испугало мосье и мадам де Фонтень. Старый Вандеец перестал быть таким безразличным к браку своей дочери, каким он обещал быть ранее. Он искал в Париже информацию и не находил ее. Он беспокоился относительно этой тайны и еще не знал, каким будет результат этого беспокойства, он просил парижского управляющего провести расследование, касавшееся семьи Лонгвиль, он считал, что должен предупредить свою дочь о необходимости осторожного поведения. С притворным послушанием, полным иронии, Эмилия приняла отцовские слова.

– По крайней мере, дорогая Эмилия, если вы любите его, не признавайтесь ему.

– Отец, правда, что я люблю его, но я подожду, чтобы сказать ему, что вы мне это позволяете.

– Однако, Эмилия, подумайте, что вы не знаете еще его семью и его положение.

– Но, если я не знаю, я очень хочу знать. И, мой отец, вы желаете увидеть меня замужем, вы мне дали свободу сделать выбор, мой сделан безвозвратно, чего же больше?

– Нужно знать, мое дорогое дитя, выбрала ли ты сына пэра Франции, – иронически ответил почтенный господин.

Эмилия на мгновение замолчала. Она подняла голову, посмотрела на отца и с беспокойством сказала ему:

– Неужели семья Лонгвиль…

– Умерший старый герцог Роштейн-Лимбург погиб на эшафоте в 1793 году. Он был последним отростком последней младшей ветви.

– Но, мой отец, есть много хороших домов, произошедших от бастардов. История Франции изобилует принцами, которые поставили решетку на свой щит.

– Твои мысли очень изменчивы, – сказал, улыбаясь, пожилой джентльмен.

Назавтра был последний день, который семья де Фонтень должна была провести в павильоне Плана. Эмилию сильно беспокоило мнение отца, она с живым нетерпением ждала часа, в который обычно приезжал юный Лонгвиль, и, наконец, потребовала от него объяснений. Она вышла после обеда и пошла прогуляться одна по парку в направлении рощи тайн, где, она знала, нетерпеливый молодой человек уже искал ее; пока она спешила в рощу, она раздумывала, каким образом лучше всего застигнуть его, не компрометируя себя, узнать важную тайну: вещь, достаточно сложная! До этого момента никакое прямое признание не утверждало, какое чувство объединяет ее с этим незнакомцем. Как у Максимилиана, у нее было тайное наслаждение, нежность первой любви; но была и гордость и его, и ее, и боязнь признаться в том, что каждый из них любит.

Максимилиан Лонгвиль, в ком Клара вдохновила достаточно глубокие подозрения, находился попеременно охваченным неистовой страстью молодого человека и умеренным желанием узнать и проверить женщину, которой он хотел вверить свое счастье. Его любовь не помешала ему признаться Эмилии, что предрассудки испортили ее юный характер; но он желал знать, любит ли она, перед тем как сражаться с ее недостатками, так как он не хотел больше рисковать судьбой своей любви, как любовью жизни. Но он постоянно хранил молчание об этих взглядах, манерах, малейших опровергающих действиях. С другой стороны, природная гордость молодой девушки, превратившаяся у мадмуазель де Фонтень в глупость тщеславия, данное ей рождением и ее красотою, мешала ему сделать предложение, просить о котором убеждала его растущая страсть. Так двое влюбленных инстинктивно понимали ситуацию без объяснения их тайных мотивов. Бывают моменты жизни, когда неясность радует юные души. Они оба слишком долго молчали, вместо того чтобы поговорить; им обоим казалась жестокой игра их ожиданий. Один хотел узнать, любит ли он усилием, стоившим признания его гордой возлюбленной; другая надеялась вдруг сокрушить слишком почтительное молчание.

Сидя на деревенской скамье, Эмилия думала о событиях, происходивших в течение трех месяцев, полных очарования. Подозрения отца были последними страхами, которые могли дойти до него. Она отдала дань справедливости двумя или тремя такими мыслями неопытной юной девушки, казавшейся ей победительницей, перед тем как она согласилась с собой в невозможности ее заблуждения. В течение всего сезона она не смогла заметить в Максимилиане ни одного жеста и ни одного слова, показывавших его происхождение или общественные занятия. Больше того, его манера спорить раскрывала человека, занятого высокими интересами страны. Впрочем, как говорила она себе, чиновный человек, финансист или коммерсант не имели бы возможности оставаться за городом целый сезон, чтобы посреди полей и лесов заниматься ухаживанием, так свободно тратя время, как аристократ, перед которым – вся не занятая заботами жизнь. Она бросалась в круг размышлений, более интересных для нее, чем предварительные мысли, когда легкий шорох листвы объявил ей о появлении Максимилиана, с восхищением смотрящего на нее.

– Знаете ли вы, что очень нехорошо заставать врасплох юных девушек? – сказала ему она, улыбнувшись.

– Особенно когда они заняты их тайнами, – тонко ответил он.

– Почему бы мне не иметь моих? У вас есть ваши!

– Однако вы и в самом деле думаете о ваших тайнах? – спросил он, смеясь.

– Нет, я думаю о ваших. Мои я знаю.

– Ну, – нежно воскликнул молодой человек, схватив за руку мадмуазель де Фонтень и положив ее руку под свою, – может быть, мои секреты ваши, а ваши – мои?

После того как они сделали несколько шагов, оказавшись под массивом деревьев, цвет заката красно-коричневым облаком покрыл их обоих. Это естественное волшебство внесло отпечаток торжественности в момент объяснения. Живое и свободное поведение молодого человека и, главным образом, кипящее душевное волнение, мгновенный трепет которого передавался рукам девушки, бросили Эмилию в состояние экзальтации, настолько пронизывающей, что она волновалась даже от самых простых и невинных вещей. Сдержанность, в какой жили молодые девушки большого света, давала невероятную вспышку силе их чувств, и это была одна из самых больших опасностей, в которой они могли оказаться, встретив страстного возлюбленного. Никогда глаза Эмилии и Максимилиана не говорили таких вещей, каких мы не смеем назвать. Во власти этого опьянения они легко забыли маленькие положения гордости и холодные соображения недоверия. Сначала влюбленные не могли выразить себя иначе, чем пожатьем рук, служивших переводчиками их радостных мыслей.