Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 6)
Гордая натура внезапно встретила в этом огромном поле цветок, метафору времени, чье сияние и цвета воздействовали на ее воображение авторитетом новизны. Мы часто смотрим на платье, на стену, на белую бумагу достаточно отвлеченно, чтобы не наблюдать на поле пятно или яркую точку, которые позднее поразят весь наш взор, как если бы они возникли в нем только в то мгновение, когда мы их увидели; феноменальный моральный тип, достаточно похожий на это: мадмуазель де Фонтень различила в толпе молодого человека, внешне совершенного, о котором она так долго мечтала. Сидя на одном из грубых кресел, составлявших обязательный облик залы, она разместилась в конце группы, сформированной ее семьей, собираясь, наконец, подняться или предполагая отдаться своим фантазиям, включаясь в живые картины и группы этой залы, как на музейной выставке. Она дерзко наводила свой лорнет на персону, находившуюся в двух шагах от нее, делала свои размышления, как если бы она была критиком или художником, лепившим голову или жанровую сцену. Ее взгляд, словно блуждавший по огромному живому холсту, выхватил вдруг лицо, которое, казалось, нарочно поместили в уголке картины, в самом прекрасном освещении, за пределами всякой соразмерности с остальными.
Незнакомец, мечтатель и одиночка, легко прислонившись к одной из колонн, поддерживавших крышу, скрестив руки, держался, поворотясь, словно чтобы позволить живописцу написать его портрет. Полная элегантности и гордости, эта манера была свободной. Ни один жест не указывал, что он специально на три четверти повернул свое лицо и слабо склонил голову вправо, как Александр, как лорд Байрон, как некоторые другие великие люди, с единственной целью – привлечь к себе внимание. Его остановившийся взгляд следовал за движениями танцорши и менялся от какого-то глубокого чувства. Его тонкая и свободная талия напоминала тонкие пропорции Аполлона. Его прекрасные черные волосы естественно кудрявились на его высоком лбу. С первого взгляда мадмуазель де Фонтень заметила тонкость его белья, свежесть козьих перчаток, очевидно, хорошей выделки, миниатюрность ног, уютно обутых в ботинки из ирландской кожи. На нем не было никаких отвратительных безделушек, которыми обвешивались маленькие хозяева национальной гвардии или Адонисы прилавка. Только черная лента (на ней висел его лорнет) плыла на аккуратно скроенном жилете. Никогда трудная Эмилия не видела таких смутных глаз, таких длинных, таких изогнутых ресниц. Меланхолия и страсть дышали в этом лице, характеризовавшемся мужественным оливковым оттенком. Его рот все время казался готовым улыбнуться и поднимал уголки красноречивых губ; но это положение, далеко не веселое, являло, скорее, сорт печальной грации. В этой голове было слишком много будущего, слишком двоилась личность, чтобы можно было сказать: «Вот прекрасный молодой человек или красивый человек. Хорошо бы познакомиться с ним». Увидев незнакомца, самый проницательный наблюдатель не мог не принять его за человека талантливого, привлеченного к деревенскому празднику каким-то властным интересом.
Эта масса наблюдений стоила Эмилии не больше минуты ее внимания, в течение которой особенный молодой человек был подвергнут строгому анализу, стал объектом восхитительной тайны. Она не говорила себе: «Нужно, чтобы он был пэром Франции!» Но она думала: «О! Если он благороден, тогда он обязательно должен быть…» Не закончив мысли, она поднялась вдруг, следуя за своим братом, генерал-лейтенантом, к колонне, казалось, наблюдая за радостной кадрилью, но, по искусной оптике, свойственной женщинам, она не потеряла ни единого из движений молодого человека, к которому приблизилась. Незнакомец вежливо отступил, чтобы уступить место двум гостям, и придвинулся к другой колонне. Эмилия, взволнованная вежливостью незнакомца, настолько же вежливого, насколько она была дерзка, принялась говорить со своим братом гораздо громче, чем это позволяли правила хорошего тона; она сделала особенное лицо, увеличила жестикуляцию, не слишком по теме смеялась, не затем чтобы развеселить брата, а чтобы понравиться невозмутимому незнакомцу. Ни в каких маленьких хитростях она не преуспела. Тогда мадмуазель де Фонтень последовала в направлении, которое занимал взгляд молодого человека, и заметила причину его небрежности.
Посреди кадрили, находившейся перед ней, танцевала молодая бледная девушка, казавшаяся божеством экосеза, которую Жироде разместил в своей огромной композиции французских воинов перед Оссианом11. Эмилия поняла, что узнала в девушке блестящую леди, в течение недолгого времени поселившуюся в соседнем местечке. Она имела кавалером молодого человека пятнадцати лет, с красными руками, в нанковых панталонах, в синей одежде, в белых туфлях, который доказывал ее любовь к танцам и то, что она не испытывала трудности в выборе партнера. В ее движениях не чувствовалось слабости; но легкая краска освещала ее белые щеки, и цвет ее лица начинал меняться. Мадмуазель де Фонтень приблизилась к кадрили, чтобы иметь возможность изучить незнакомку в момент, когда та вернется на свое место, пока ее визави повторяли необходимые фигуры. Но незнакомец опередил ее, поклонился красивой танцорше, и любопытная Эмилия смогла отчетливо услышать слова, произнесенные повелительным и нежным голосом:
– Клара, дитя мое, не танцуйте больше.
Клара сделала маленькую надутую гримасу, склонила голову в знак покорности и перестала улыбаться. После контрданса молодой человек с предосторожностью возлюбленного укутал плечи девушки кашемировой шалью и попросил ее сесть таким образом, чтобы на нее не дуло. Вскоре мадмуазель де Фонтень, видевшая их, поднялась и прошлась вокруг ротонды, как люди, расположенные уйти, но нашла предлог, что хочет полюбоваться видами сада. Ее брат с хитрым добродушием поддался капризу этой достаточно странной прогулки. Эмилия заметила эту красивую пару, показавшуюся в элегантном тильбури12 (его сопровождал слуга на лошади и в ливрее). В момент, когда молодой человек сел и постарался сделать вожжи равными, она сначала добилась от него одного из взглядов, которые без цели бросают на большую толпу; но испытала слабое удовлетворение, увидев, что он повторно поворачивает голову в ее направлении; молодой незнакомец подражал ей. Это не предмет ли ревности?
– Я полагаю, ты теперь достаточно осмотрела сад, – сказал ей брат. – Мы можем вернуться к танцу.
– Я очень этого хочу, – ответила Эмилия. – Как полагаете, это леди Дадли?
– Она не выходит без Феликса Ванденесса, – сказал ей брат, улыбаясь.
– Леди Дадли не может быть, она у родителей…
– Молодой человек, да, но юная леди – нет, – сказал барон де Фонтень.
На следующий день мадмуазель де Фонтень заявила, что хочет прогуляться на лошади.
Незаметно она приучила своих братьев и старого дядю сопровождать ее в утренних прогулках, очень полезных, говорила она, для ее здоровья. Она любила исключительно окрестности деревни, возле которых жила леди Дадли. Несмотря на кавалерийские маневры, несмотря на радостные поиски, коим она предавалась, заставлявшие ее надеяться, она не увидела незнакомца так скоро. Несколько раз она возвращалась на бал в Со, но не могла найти юного англичанина, упавшего с неба, чтобы возвышаться в ее мечтах и украшать их. Хотя ничто больше не подстрекало любви юной девушки, кроме преграды, был момент, когда мадмуазель Эмилия де Фонтень была готова отказаться от своего странного и тайного преследования, почти отчаявшись в успехе предприятия, чья необыкновенность могла создать представление о смелости ее характера. На самом деле она могла долго кружить вокруг деревни Шатни, не увидев вновь своего незнакомца. Юная Клара (таково было имя, услышанное мадмуазель де Фонтень) не была англичанкой, и так называемый иностранец не жил в благоуханных и цветущих рощах Шатни.
Однажды вечером Эмилия выехала на лошади со своим дядей, который добился от своей подагры довольно долгого прекращения военных действий, и встретила леди Дадли. Рядом с блестящей незнакомкой в ее карете находился мосье Ванденесс. Эмилия узнала пару, и ее предположения рассеялись, как рассеиваются сны. Огорченная, как все расстроенные своими ожиданиями женщины, Эмилия повернула поводья так быстро, что ее дядя испытал все горести мира, следуя за ней, так она пришпорила своего пони.
– По-видимому, я слишком стар, чтобы понимать переживания двадцатилетних, – сказал себе старый моряк, пуская лошадь галопом, – или, может быть, юность сегодня не напоминает прошлую? Однако, что моя племянница? Вот теперь движется маленькими шагами, как жандарм, патрулирующий улицы Парижа. Не будем говорить, что она хочет окружить этого бравого буржуа, у меня создается впечатление, что он автор, мечтающий о поэзии, так как, я полагаю, он ходит с альбомом в руке. По-моему, я большой дурак! Не этого ли человека мы ищем?
С такой мыслью старый моряк тихо пошел на лошади по песку таким образом, чтобы бесшумно оказаться подле племянницы. Вице-адмирал оставил слишком много темных пятен в году 1771 и в следующих эпохах наших летописей, когда в чести была обходительность, чтобы тотчас не догадаться, что Эмилия встретила незнакомца на балу в Со по самой большой случайности. Несмотря на пелену, наложенную возрастом на его постаревшие глаза, граф Кергаруэт видел у племянницы признаки необычайного волнения, постоянную досаду, которую она пыталась выразить на своем лице. Сверлящие глаза юной девушки в своего рода ступоре остановились на незнакомце, мирно шедшем перед ней.