Omar RazZi – Спастись – значит предать (страница 4)
–
Человек со шрамом удовлетворённо хмыкнул и грубо поднял его за плечо.
– Запомни этот день. В нём умер русский солдат. – Он ткнул пальцем в грудь Абдурахмана. – Как тебя звали – уже не важно. Теперь ты – Абдуррауф. И помни: обратной дороги нет.
Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Абдурахман понимал: если бы ему удалось сбежать и вернуться в часть, его ждали бы трибунал и расстрел за предательство. Двери в прошлую жизнь захлопнулись навсегда.
В тот миг его жизнь переломилась, как хребет. По одну сторону остались Зульфия, мечты о Ташкенте, родина. По другую – он сам, с новым именем и клятвой, данной под дулом автомата. Выбора не было. Только древний инстинкт – выжить.
ГЛАВЫ 3-4. ГРУЗ 200. ГЕРОЙ ПОСМЕРТНО
В кишлаке Карасу стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь завывающим ветром, выдувавшим последнюю влагу из трескавшейся земли. Для Зульфии эта тишина началась несколько месяцев назад, когда прекратились письма.
Сначала они приходили каждую неделю, как часы. Сперва из Туркмении, скучные и пыльные, а потом… тон изменился. Они стали короче, в них появилась тревожная нотка, скрываемая за бытовыми деталями. Он писал о высоких горах, о непривычно суровом климате, о людях, чьи обычаи были так похожи и так чужды одновременно. Он не писал, где именно находится, но Зульфия чувствовала – что-то не так.
Она пыталась отвлечься, уходя с головой в своё ремесло. Её научила мать – Зульфия была портнихой от Бога. Она сидела сутками за машинкой, сшивая платья, курпачи, рубахи – кому что нужно. Бесплатно. Это было единственное, что хоть как-то удерживало её от пропасти ожидания.
Как-то раз, покупая материал на базаре в Джаркургане, она столкнулась с Рустемом. Он сновал между рядами, бойко сговариваясь с торговцами. Увидев её, оживился.
– Зульфия-опа! Какими судьбами? – он окинул её корзину оценивающим взглядом. – Шьёте? Я всегда говорил – золотые руки!
Она пожала плечами, стараясь казаться спокойной:
– Что ещё делать? Руки должны быть заняты.
– Вот и правильно! – Рустем понизил голос, оглядевшись. – Кстати, насчёт рук… Есть у меня одна идея. Сейчас в Ташкенте на джинсы бешеная мода. Материал я могу достать, фурнитуру – тоже. Организуем маленький цех… Будете главным мастером. Прибыль – пополам.
– Цех? Какие джинсы? – она смотрела на него с недоумением. – Я обычные вещи шью.
– Время теперь другое, Зульфия-опа! – Рустем усмехнулся. – Перестройка! Нужно вертеться, пока другие спят. Скоро не дипломы, а вот это, – он потер большой палец об указательный, – будет главным пропуском в красивую жизнь.
– Ты же должен учиться, Рустем. А только о деньгах думаешь.
– Учусь, учусь! – отмахнулся он. – Но и жить хочется. Ну, подумайте! – И, кивнув на прощание, он растворился в рыночной толчее, оставив её со смешанным чувством тревоги и лёгкого презрения к этой новой, непонятной деловитости.
Потом по кишлаку поползли слухи. Кто-то из вернувшихся «афганцев» обмолвился, что их часть «перебросили за речку». Амударья была границей. Сердце Зульфии сжалось от ледяного предчувствия.
И вот, последнее письмо. Конверт был потрёпанным, штемпель едва читался: «Полевая почта… БАГЛАН». Она вцепилась в пожелтевший листок, жадно вчитываясь в строки, написанные его убористым почерком:
Баглан. Афганистан. Теперь это была не догадка, а суровая правда, отпечатанная на конверте. Её мир, и без того хрупкий, дал трещину.
А потом письма прекратились. Полная, оглушительная тишина. Неделя, вторая, месяц… Она ходила в военкомат в Джаркургане, на почту – везде отмалчивались или отмахивались. Надежда стала её мукой. Слово
Шукур пытался её утешать – сам не веря в утешение. Он понимал, что значит «пропал без вести». Шансов почти не было. Он видел, как она превращалась в тень, и пытался вытащить её из дома, вернуть к жизни. Как-то раз увёл на вечернюю массовку в парк, где под синтезаторные мелодии танцевала местная молодёжь. Потом, через вездесущего Рустема, достал дефицитные билеты на концерт молодой и невероятно популярной
И вот, под бурные, нетерпеливые аплодисменты, зазвучали первые аккорды главного хита –
Зульфия вдруг задрожала. Слёзы, которые она сдерживала неделями, хлынули потоком. Она вскочила и побежала, сметая слёзы кулаками, не разбирая дороги, сквозь удивлённые взгляды зрителей.
Шукур долго искал её в тёмном парке, пока не нашёл на дальней скамейке, сгорбившуюся и беззвучно рыдающую. Он не знал, что сказать. Просто сел рядом и молча положил руку на её плечо, чувствуя, как она сотрясается от подавленных рыданий. Он чувствовал и её боль, и свою беспомощность, и странное, невыносимое для него самого чувство близости к ней в этот миг отчаяния.
Почувствовав сильное мужское плечо, она буквально утонула в нём и продолжала рыдать, прижавшись к его груди. Он нежно поглаживал её по волосам и тихо, но очень чётко произнёс:
– Я всегда буду рядом. Обещаю. Не оставлю тебя… никогда.
После этих слов она заплакала ещё громче и отчаянней, будто подсознательно понимая, что что-то навсегда оборвалось и улетело в бездонную, чёрную пропасть.
*****
Советская машина не любила неопределённости. Спустя восемь месяцев пустого ожидания, на пыльную улицу кишлака торжественно и медленно въехал «газик» с военными номерами. Из него вышли двое – офицер и представитель райкома. Их каменные лица говорили всё ещё до того, как они протянули похоронку и известили о прибытии «груза-200».
Цинковый гроб, холодный и безликий, внесли в дом. Для Зульфии это стало финальным аккордом её личной трагедии. Она не кричала. Она онемела от ужаса, а потом, когда гости ушли, её прорвало. Истерика была такой силы, что соседки едва могли её удержать. В ту же ночь, оставшись наедине со своим горем, она нашла на антресолях старую отцовскую бритву. Зажмурившись, представила лицо Абдурахмана, его улыбку… и провела лезвием по запястью.
Но судьба распорядилась иначе. Дверь с треском распахнулась. Это был Шукур. Он, будто чувствуя недоброе, пришёл проведать невестку. Увидев кровь, он, не раздумывая, сорвал с себя рубашку, туго перетянул её тонкую руку и на своих руках, ругаясь и умоляя, понёс в медпункт.
– Ты должна жить, Зульфия! – говорил он ей, когда она пришла в себя. Его голос дрожал, но в нём была стальная убеждённость. – Ты должна гордиться им! Абдурахман погиб как герой, защищая Родину, выполняя свой интернациональный долг!
Зульфия лишь безучастно смотрела в потолок. Какая Родина? Какая защита? Её Родиной был он, а его забрали и убили в чужой, непонятной стране.
Но советская пропаганда не терпела частных трагедий. Гибель нужно было превратить в торжество идеологии. Похороны устроили пышные, на весь кишлак. Приехал оркестр, игравший не столько скорбные, сколько торжественные марши. Весь сельсовет и активисты райкома выстроились у свежей могилы.
Председатель сельсовета, раздувшийся от важности, толкал речь о «верном сыне Родины», «пламенном комсомольце», который «не посрамил чести советского воина».
Затем слово взял Шукур. Он вышел вперёд, собранный, подтянутый, его лицо выражало идеально срежиссированную скорбь.
– Мой брат, – начал он, и голос его, поставленный, звенел на всю площадь, – Абдурахман был храбрым с детства. Настоящим комсомольцем! Таким, как бесстрашная Зоя Космодемьянская, не дрогнувшая перед фашистскими палачами! Таким, как Александр Матросов, грудью закрывший амбразуру! Он был воспитан нашей великой страной и до последнего вздоха оставался ей верен!
Представитель райкома, кивая, взял слово:
– Такие подвиги не забываются! Райком будет ходатайствовать о представлении товарища Эркинова посмертно к государственной награде – медали «За отвагу»! А если выяснятся новые детали его героизма, то, возможно, и ордену «Красной Звезды»! Его имя будет сиять в веках!