Omar RazZi – Спастись – значит предать (страница 3)
– Ну что, дружище, загремел в армию! – хлопнул он Абдурахмана по плечу.
– Рустем? Ты как тут? Мы думали, ты в Ташкенте, ты же в транспортный поступил! – удивился Шукур.
–
– Ты-то что здесь делаешь? – спросил Абдурахман.
– Пока ты Родину защищать будешь, мы тут о народе думаем! – рассмеялся Рустем. – Дело одно. Товар передать нужно…
– Какой товар? – нахмурилась Зульфия. – Ты же студент!
– Жизнь в Ташкенте дорогая, Зульфия-опа, приходится подрабатывать! – многозначительно подмигнул он. – Товар самый ходовой, народный. Алкоголь! Ну, ладно, дружище, хорошей службы! – Рустем обнял Абдурахмана на прощанье и тут же метнулся вдоль состава – из-под вагона на соседней ветке высунулся проводник и что-то ему отчаянно махал.
– Шустрый парень, – покачал головой Шукур, следя за ним взглядом. – И учится, и вертится. Чутьё у него на конъюнктуру
Абдурахман в последний раз притянул к себе Зульфию и поцеловал её в губы. Они были солёными от слёз.
– Жди меня, – прошептал он.
– Возвращайся, – ответила она, с трудом выговаривая слова.
Он развернулся и большими шагами пошёл к вагону, не оглядываясь. Боялся, что, если оглянется, увидит её лицо и не хватит сил уйти. Он шагнул в тёмный, пахнущий махоркой и кожей провал вагона. Дверь с лязгом захлопнулась.
Эшелон дёрнулся и медленно, со скрежетом, пополз, набирая ход. Абдурахман прильнул к заляпанному краской окошку. Зульфия бежала по перрону, маленькая и хрупкая в своём светлом платье, пока не остановилась, заложив руки за голову, и не скрылась из виду в золотой пыли и мареве.
Он откинулся на жёсткие дощатые нары. Рядом кто-то тихо плакал. Кто-то уже заводил шутливый разговор. Абдурахман закрыл глаза и видел только её – Зульфию. Он строил планы, повторял в уме персидские стихи, думал о Ташкенте. Он был полон надежд.
Он не знал, что его брат Шукур, стоя на перроне и глядя вслед уходящему поезду, знал то, чего не знал он.
И пока Абдурахман мечтал о персидской филологии, эшелон неумолимо вёз его на свою, жестокую филологию – на язык свиста пуль и грохота гранат.
ГЛАВА 2. ПЛЕНЕНИЕ
Их отряд попал в засаду в узком ущелье. Всё произошло стремительно: оглушительный грохот, свист пуль, взрывы, крики. Последнее, что помнил Абдурахман, – горячий осколок, впившийся в ногу, и удар головой о камень.
Очнулся он в плену. Несколько уцелевших, избитых и окровавленных, согнали в кучу на краю поляны. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови и пыли. В ушах стоял звон, смешанный с гортанными криками моджахедов.
Он видел, как по очереди подводили его товарищей к обрыву. Короткая очередь, иногда один выстрел – и тело летело в пропасть. Кто-то плакал, кто-то пытался вырваться, их били прикладами. Кто-то шептал:
Сердце Абдурахмана бешено колотилось, каждый нерв кричал от ужаса. Он чувствовал липкий холод смерти на коже. Вот двое бородатых душманов грубо схватили его за плечи и потащили к краю. В глазах поплыли красные круги. Он ждал толчка, выстрела в затылок, небытия.
И в этот миг, когда разум уже почти отключился, из самой глубины памяти поднялись слова.
Сначала они родились беззвучным шепотом где-то внутри, последним причастием перед концом.
Потом он прошептал их губами, уже чувствуя шершавый камень под ногами на краю обрыва.
Один из душманов, уже заносивший автомат, замер. Его глаза, привыкшие к ненависти, расширились от изумления.
И тогда Абдурахман, собрав весь воздух из груди, прокричал Шахаду громко, на весь мир, чтобы она долетела до далёкого Карасу:
– Ля иляха илляллах ва Мухаммадун расулуллах!
Эхо подхватило слова, покатившись по горам.
Наступила мёртвая тишина. Душманы переглянулись. Автомат опустили. Абдурахман, не останавливаясь, задыхаясь, через боль и страх, начал читать то, что знал наизусть – первую суру Корана, «Аль-Фатиху»:
– Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим! Аль-хамду лилляхи Раббиль-‘алямин…
Он читал, глядя в лица своих захватчиков. Читал на языке, который должен был изучать в мирной аудитории, а не здесь, на краю гибели. Слёзы текли по грязным щекам, смывая кровь и пыль. Это были слёзы не страха, а пронзительного осознания связи с чем-то вечным, что было внутри него всё это время.
Глаза моджахеда, упревшего в него, дуло, полыхали ненавистью и недоверием.
–
Абдурахман почувствовал, как подкашиваются ноги.
–
Раздался короткий, презрительный смешок.
– Мусульманин? – душман плюнул в пыль у своих ног. – Если бы ты был мусульманином, не приехал бы сюда с русскими оккупантами убивать своих братьев по вере!
Вокруг начал собираться весь отряд. Десяток бородатых, обожжённых солнцем лиц смотрели на него с враждой.
– Кончай с ним, Халил! – крикнул кто-то сзади. – Он врёт, чтобы спасти шкуру!
– Нашёл бы способ не ехать в армию кафиров!
– Руки в крови!
Отчаяние придало сил. Абдурахман выпрямился, и его голос, всё ещё тихий, зазвучал с неожиданной твёрдостью.
Вперёд шагнул высокий, суровый мужчина со шрамом от виска до подбородка. Его авторитет чувствовался без слов. Он окинул Абдурахмана ледяным взглядом и отрывисто сказал на чистом таджикском, том самом, на котором пел колыбельные его дед:
Приговор был окончательным. Человек со шрамом, не меняя выражения лица, передёрнул затвор. Металлический лязг прозвучал громче любого взрыва.
Всё было кончено. Абдурахман закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Зульфии – не плачущей на перроне, а улыбающейся, с цветком белой акации в волосах. Его охватила леденящая мысль:
Он не молил о пощаде. Он просто, быстро-быстро, как заклинание, начал повторять:
– Ашхаду ан ля иляха илляллах! Аллаху Акбар! Ашхаду анна Мухаммадан расулуллах! Аллаху Акбар!
Он слышал, как палец нажимает на спусковой крючок. Ждал вспышки, боли, пустоты.
Раздалась короткая, разрывающая воздух очередь.
И он… упал на колени. Не от удара пуль, а от инстинктивного ужаса.
Он был жив.
Пули просвистели в сантиметрах над головой, вонзившись в скалу. Дымящийся ствол автомата был опущен.
Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Абдурахмана.
Человек со шрамом медленно подошёл, встав над ним, как скала.
– Твоя жизнь висела на волоске, мальчик. И сейчас она не принадлежит тебе. Она принадлежит Джихаду.
Он помолчал.
– Мы оставим тебя в живых. Ты знаешь фарси. Ты будешь полезен как переводчик. – Он присел на корточки, и его холодные глаза впились в Абдурахмана. – Но для этого ты должен поклясться. Поклясться перед Аллахом, что искупишь вину за службу неверным. Что отречёшься от прошлого. Что теперь ты – моджахед. И посвятишь жизнь борьбе против оккупантов и тех, кто им служит. Клянись.
Абдурахман стоял на коленях, дрожа как в лихорадке. Перед ним – смерть. Позади – жизнь, которая уже никогда не будет прежней. Выбора не было. Где-то там жила Зульфия. Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс увидеть её снова,
Он поднял голову. В его глазах не было огня веры, лишь пустота и отчаяние выжженного поля.