Omar RazZi – Спастись – значит предать (страница 6)
Старик смахнул скупую мужскую слезу и обнял его.
– Я согласен… Я не хочу больше терять сына, – сказал он, и в этих словах был весь смысл его сломанной, но не сломленной жизни. – Позаботься о моей единственной дочери.
Так, в тени афганских гор, у подножия которых он когда-то похоронил своё прошлое, у Абдурахмана, ныне Абдуррауфа, началась новая жизнь. Жизнь, которую он больше не выбирал из отчаяния, а принимал с тихой надеждой.
Тем временем в родном кишлаке Карасу Шукур, чью душу терзала сложная смесь скорби, давней страсти и трезвого расчёта, решил извлечь из героической смерти брата всё возможное. С поразительной энергией он принялся лепить из имени Абдурахмана памятник, идеально вписывающийся в новые времена.
В стране полным ходом шла Перестройка, дух гласности витал в воздухе, и Шукур ловко поймал эту волну. Он уже не просто говорил о «верном сыне Родины» – теперь он, облачённый в тогу главного хранителя памяти брата, с трибун и на митингах обличал центральные власти. Он критиковал бессмысленную войну, говорил о том, как посылали невинных узбекских, таджикских, русских парней умирать в чужих горах. Его речи, полные праведного гнева, идеально резонировали с набиравшим силу национальным движением. Он стал голосом всех, кто потерял своих сыновей.
Результат не заставил себя ждать. Улицу, где они выросли, переименовали в честь Абдурахмана Эркинова. Затем и местная школа получила имя погибшего героя. На этой патриотическо-траурной волне Шукура избрали молодым, перспективным депутатом районного совета.
И всё это время он был рядом с Зульфией. Постоянно, ненавязчиво, надёжно. Он стал её опорой, её связью с миром, её защитой от тягостных воспоминаний. Постепенно, день за днём, образ Абдурахмана в её сердце начал тускнеть, становиться далёким и плоским, как старая фотография. Его место понемногу занимал живой, реальный, сильный и заботливый Шукур. Он был плотью от плоти того мира, который она понимала, – в отличие от призрачной мечты о Ташкенте и университете, навсегда похороненной в афганском ущелье.
И вот, в конце 1989 года, спустя полтора года после прибытия злополучного «груза-200», Шукур женился на Зульфии. Свадьба была скромной, почти будничной – слишком свежа была в памяти парадная героическая панихида, чтобы позволить себе пышное торжество.
Для Зульфии в тот день началась новая жизнь. Все детские мечты, все светлые планы, связанные с Абдурахманом, она аккуратно сложила в самый дальний угол памяти и больше не возвращалась к ним. Это прошлое было слишком больно ворошить. Впереди был Шукур – реальный, земной, добивающийся успеха мужчина. И новая семья, которую она была готова построить. Она всецело, без остатка, посвятила себя ему, найдя в этом своё тихое, личное спасение от бурь, пронесшихся над её судьбой.
ГЛАВА 7. НОВЫЕ ВЫЗОВЫ. ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ
Время текло, меняя ландшафты и режимы. 1992 год. Режим Наджибуллы пал. В Афганистане наступил хрупкий, призрачный мир, который вскоре был растерзан самими победителями. Командиры моджахедов начали делить власть, и страна погружалась в хаос гражданской войны. Власть Бурхануддина Раббани в Кабуле была шаткой. Гульбеддин Хекматияр обстреливал столицу. А генерал Абдул Рашид Дустум, «Наджибулла без Наджибуллы», отделился и стал правителем обширных северных территорий.
Но Абдуррауф стоял в стороне от этой круговерти. Он нашел свой хрупкий островок покоя в семье. Почти сразу после свадьбы у них родился сын, Саид. Спустя полтора года на свет появился второй мальчик, Олим. Жизнь в условиях перманентной войны диктовала свои правила. Под тюфяком, на котором спали дети, всегда лежал пистолет. Необходимость постоять за свою семью впитывалась здесь с молоком матери.
в апреле 1992 году, в день падения Кабула, в их семье случилось новое чудо – родилась дочка. Абдуррауф, глядя на её крошечное личико, без колебаний назвал её в честь своей матери – Ойнисо. Некогда сильное и гордое имя теперь звучало как эхо из другой, почти забытой жизни.
Нескончаемая война приводила в запустение деревни. После смерти Сахиба семья, уже пятеро человек, перебралась в ближайший город. Здесь Абдуррауф арендовал крохотную лавку и начал торговать бутилированной водой, печеньем, чаем, мылом. Он не богател, но зарабатывал на скромное пропитание. Так, в трудах и заботах, прошло ещё несколько лет. Война бушевала где-то на юге, то угасая, то разгораясь, но в их городе под контролем Дустума царило относительное спокойствие.
Сначала слухи, потом тревожные сводки, и наконец – паническое бегство отступающих сил Дустума. До их городка докатилась весть о новом движении – «Талибан
В город вошли новые хозяева. Вместе с афганскими талибами пришли и их союзники – боевики из «Исламского движения Узбекистана
Население города, преимущественно узбеки и таджики, сразу стало объектом активной вербовки. И однажды, когда Абдуррауф раскладывал товар в своей лавке, к нему, запыхавшись, вбежал соседский парень лет двадцати по имени Зариф. Его лицо было бледным от волнения.
– Абдуррауф-ака, – выдохнул он, оглядываясь. – Вас требуют. В здание администрации. Пришли двое… с бородами, в чёрном. Говорят, поговорить нужно.
Сердце Абдуррауфа холодно сжалось. Он молча кивнул, медленно потянулся за своим чапаном. «Поговорить», – мысленно повторил он. Он слишком хорошо знал цену таким разговорам.
Он вышел на пыльную улицу и направился к зданию бывшей администрации, над которым теперь развевалось строгое чёрное знамя с белой шахадой. У входа его уже ждали двое бородатых стражников. Молча, лишь кивнув, они проводили его внутрь, в бывший кабинет главы администрации.
В кабинете его ждали. За столом сидели двое: коренастый, с густой чёрной бородой Жума Намангани и более молодой, с горящими фанатичным огнём глазами Тахир Юлдаш.
– Нам рассказали о тебе, брат, – начал Жума, его голос был глуховатым, но весомым. – Ты был советским солдатом, но увидел свет Ислама и встал на путь Джихада. Ты знаешь язык неверных, знаешь их тактику. Твоя миссия ещё не завершена. Узбекистан стонет под пятой безбожника Каримова. Пришло время освободить нашу родную землю!
Абдуррауф стоял спокойно, его лицо было каменным.
– Я своё отвоевал. У меня жена, трое детей. Я не собираюсь больше проливать ничью кровь.
– Ты отвоевал? – вскинулся Юлдаш. – Джихад не заканчивается, пока на земле есть неверие!
– Нет, – ответил Абдуррауф твёрдо. Он уже не был тем юнцом, которого можно было запугать дулом автомата. Годы жизни в Афганистане закалили его, сделали невозмутимым перед лицом опасности. – Я сказал нет.
Лицо Намангани потемнело.
—
Его вытолкали на улицу. Новость о готовящейся казни «бывшего шурави, отказавшегося от Джихада» мгновенно облетела округу. Первым, кто ворвался в их дом с этим известием, снова был Зариф. Запыхавшись не успев перевести дыхание, он чуть ли не плакал.
– Аниса-опа! Его… его на площадь повели! К виселице! – он захлёбывался словами, его тело била дрожь. – Я слышал, как они говорили…, сказали «казнить»!
Аниса, обезумев от ужаса, рванулась к зданию администрации, она мчалась, не чувствуя земли, буквально летела. И вот она уже на пороге здания, но стражники грубо оттолкнули её. Она кричала, плакала, умоляла, но окружающие, боясь разделить его участь, лишь отводили глаза. Никто не вступился.
На центральной площади, у того самого столба, где когда-то вешали сторонников короля и коммунистов, теперь соорудили виселицу. Абдуррауфа, с уже связанными за спиной руками, под конвоем повели туда. Он шёл, глядя перед собой, мысленно прощаясь с Анисой и детьми. Аниса кричала ее, не подпускали, а он не слышал ее, он снова как когда то стоя у края пропасти про себя читал шахаду…
В этот момент на площадь с грохотом въехал кортеж из нескольких пикапов с пулемётами. В первом, рядом с водителем, сидел важный амир – новый губернатор от талибов для этой провинции. Увидев приготовления к казни, он с интересом наблюдал из окна.
И тут произошло то, на что уже никто не надеялся. Аниса, собрав последние силы, вырвалась из толпы и бросилась наперерез машинам, пав на колени прямо на пути.
–
Машина резко затормозила. Дверь открылась, и из неё вышел тот самый человек, чей шрам был теперь лишь одной из многих черт на его постаревшем, суровом лице. Он внимательно посмотрел на Анису, потом перевёл взгляд на человека у виселицы. В его глазах мелькнуло узнавание.