Omar RazZi – Спастись – значит предать (страница 7)
Не говоря ни слова, Забихулла быстрым шагом направился на площадь.
– Остановить казнь! – его команда прозвучала тихо, но с такой неоспоримой властью, что палачи замерли. Он подошёл к Абдуррауфу, долго смотрел на него, а потом обернулся к Жуме и Тахиру, которые уже почти бежали к нему.
И в этот момент, под пронзительный, полный облегчения крик Анисы, Абдуррауф впервые за много лет позволил себе закрыть глаза и просто дышать, понимая, что его личная война, длиною в целую жизнь, только что сделала ещё один немыслимый, чудотворный виток.
*****
Страна, обретшая независимость после распада СССР, замерла в странном промежутке между эпохами. Формально – новый суверенитет, новые флаги, новые речи. По сути – всё те же механизмы, лишь прикрытые риторикой национального возрождения.
После событий в Намангане и разгрома религиозного движения власти взяли жёсткий курс. Началась борьба не просто с экстремизмом, а с самой религиозностью. Под подозрением мог оказаться любой, кто слишком часто ходил в мечеть, носил бороду или просто выделялся своей набожностью.
Шукур, опытный аппаратчик, мгновенно уловил новый тренд. Он увидел в нём не идеологическую необходимость, а блестящий карьерный лифт. Стремительно перекрасившись из защитника национальной идентичности в бдительного стража светского государства, он, будучи депутатом и председателем ширката, начал проводить линию руководства с показным, почти истеричным рвением.
Именно по его инициативе и под его личным контролем было закрыто историческое медресе, посвящённое имаму Термези. Он самолично возглавлял рейды по «зачистке» подпольных школ-хужр, где старые муллы тихо обучали детей азам Корана. Образы плачущих детей, выводимых из полутьмы, и унизительные обыски у седобородых учителей стали обыденностью. С трибуны он оправдывал это громкими фразами о «защите молодёжи от мракобесия» и «сохранении светских устоев».
Его рвение доходило до абсурда. Он заставлял владельцев традиционных чайхан, где веками подавали только чай и лепёшки, в обязательном порядке включать в меню алкоголь, видя в этом «барьер на пути радикализма».
Шукур стал олицетворением борьбы с «исламской угрозой» в своём районе. Непримиримое лицо, появлявшееся в телерепортажах на фоне опечатанных дверей медресе. Он был на передовой, но не в окопах, а в кабинетах и на митингах, заработав репутацию эффективного и беспощадного управленца.
Его жена, Зульфия, к середине 90-х уже растила троих детей – двух дочек и сына. Все её девичьи мечты о Ташкенте и университете тихо истлели, не оставив пепла. Она нашла своё предназначение в том, чтобы быть безупречной женой и матерью. Верной и послушной спутницей, хранительницей того самого домашнего очага, который Шукур с гордостью демонстрировал как доказательство своей образцовой – сначала советской, а теперь узбекской – патриархальной семьи.
Она безропотно поддерживала все начинания мужа, видя в его растущей карьере единственную гарантию стабильности и благополучия для детей. Он открыл ей небольшой ткацкий цех, где она принимала заказы, уже не от соседей, а на потребности районных школ и предприятий сферы услуг. Прошлое, с его щемящей болью и невозвратными потерями, было надёжно замуровано в самом дальнем и глухом подвале её памяти. Настоящее состояло из бесконечных забот о доме, детях и поддержании статуса семьи уважаемого, влиятельного человека.
Она сознательно и полностью посвятила себя этой новой жизни, научившись не задавать вопросов и не видеть того, на чём эта новая жизнь была построена. Её миром стали школа, кухня, цех и тихий, предсказуемый порядок вещей. В этом был её выбор, её молчаливая сделка с судьбой, её способ выжить.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЦЕНА ДОЛГА. ЦЕНА ПРЕДАТЕЛЬСТВА
ГЛАВА 1. БРЕМЯ ДОЛГА
Время текло, принося хрупкое затишье, которое никогда не было настоящим миром. Лишь в Панджшерском ущелье не умолкали выстрелы – непокорный «Панджшерский лев», Ахмад Шах Масуд, не признавал власти талибов и продолжал свою отчаянную войну.
Абдуррауф жил тихо, целиком посвятив себя семье. Он растил вместе с Анисой троих детей, его лавка скромно, но исправно кормила их. Казалось, после того дня с Забихуллой самая чёрная полоса в его жизни осталась позади.
Но вот наступил
Администрация талибов в их городе в спешке ушла в горы, и на улицы вошли сначала грубые вояки Дустума, а вскоре и подразделения американского спецназа. Начались жесточайшие облавы. Шла зачистка всех, кто был хоть как-то связан с прежним режимом.
Несколько дней спустя после установления нового порядка город потряс чудовищный теракт. В здание местной администрации, где заседали новые власти и находилась группа американских советников, на огромной скорости врезался грузовик со смертником. Мощнейший взрыв разнёс полздания, а следом взорвалась заминированная машина, припаркованная рядом. Всё завершилось интенсивным обстрелом уцелевших руин из гранатомётов. Погибло более двадцати пяти человек, десятки получили ранения. Нескольких террористов убили в перестрелке, но двое или трое сумели уйти. В городе ввели комендантский час и начали тотальную зачистку.
Абдуррауф, понимая, что любое движение может быть истолковано против него, почти сутки не выходил из дома, держа лавку наглухо закрытой. В городе каждый день проходили рейды, и каждый стук в дверь заставлял сердце сжиматься.
И вот, ближе к вечеру, снова настойчивый стук. В рейде участвовали двое американцев в полной экипировке и трое афганцев из отряда Дустума. Двоих из них Абдуррауф знал – это были Фарид, сын их соседа, и Зариф, парень с той же улицы.
– Простите за беспокойство, ака Абдуррауф, – вежливо, но устало сказал Фарид. – Приказ. Нужно быстро осмотреть дом. Формальность.
Аниса, не выдержав, с упрёком в голосе обратилась к молодому человеку:
– Фарид, как тебе не стыдно? Ты нас с детства знаешь! Ты в этом доме вырос, играл с нашими детьми! Зачем опять пришёл? Неужели мы похожи на террористов? Побойся Аллаха!
Фарид смущённо потупил взгляд.
– Простите, хола Аниса. Приказ сверху. После вчерашнего… сами понимаете. Всех проверяют. Но обещаю, больше не побеспокоим!
Они бегло осмотрели дом и, извинившись, ушли. В доме вновь воцарилась напряжённая тишина.
Спустя несколько часов, глубокой ночью, снова раздался стук в дверь. На этот раз более настойчивый и торопливый.
– Неужели опять?! – сквозь зубы пробормотал Абдуррауф и, злой от бессонницы и страха, резко распахнул дверь.
Но на пороге стояли не солдаты. Во двор, почти падая, ввалились двое мужчин. Один, молодой, едва держался на ногах, поддерживая второго, более старшего, который был тяжело ранен – его одежда на груди и плече была пропитана тёмной кровью.
Абдуррауф остолбенел от шока. Но через секунду, всмотревшись в исхудавшее, покрытое пылью и кровью, но всё такое же властное лицо с характерным шрамом, он узнал его. Это был Забихулла. Тот самый человек, который дважды спасал ему жизнь.
– Впусти нас, сын Сахиба, – прохрипел Забихулла, его голос был слаб, но в глазах горел знакомый огонь. – Больше некуда идти.
Абдуррауф молча отступил, пропуская их в дом. Он помог уложить раненого на корси, а его спутник, почти мальчик, без сил рухнул на пол.
– Это… вы… в администрации… – с трудом выговорил Абдуррауф, собираясь с мыслями.
– Да, – просто ответил Забихулла, сжимая зубы от боли. – Это была наша работа. Джихад не окончен. Теперь здесь новые оккупанты. Под их бомбами погибло много наших людей, просто ни в чём не повинных… Эти безбожники убили моих сыновей.
Он перевёл взгляд на Абдуррауфа, и в его глазах читалась не просьба, а констатация факта, не терпящего возражений.
Абдуррауф стоял, глядя на человека, который был для него и спасителем, и воплощением той самой силы, что навсегда разлучила его с прошлой жизнью. За стенами дома слышался отдалённый гул бронетехники и окрики на непонятном языке. В его доме, рядом с его спящими детьми, истекал кровью человек, за голову которого обещали награду. И старый, неоплаченный долг висел между ними, как обоюдоострый клинок. Выбора, как и много лет назад, у него не было.
Они укрыли беглецов в потаённой кладовой, примыкавшей к дому. Молодой парнишка, представившийся Мумином, оказался сыном Забихуллы. Старый моджахед был в тяжёлом состоянии: пуля прошла навылет близ ключицы, вызвав лихорадку и сильную потерю крови. Ему срочно нужны были лекарства, антибиотики и перевязочные средства.
Аниса, понимая всю меру их ответственности перед этим человеком, на рассвете, после утренней молитвы, набросила паранджу и тайком, пользуясь полумраком и пустынными переулками, направилась к старому лекарю, Мулле Ибрагиму. Тот, хоть и боялся новых властей, но оставался человеком чести и продолжал втайне готовить снадобья из горных трав.