Omar RazZi – Спастись – значит предать (страница 1)

Omar RazZi

Спастись – значит предать

ОТ АВТОРА

Настоящий роман является художественным произведением. Главная цель автора – исследовать природу человеческого выбора в экстремальных обстоятельствах, когда грань между спасением и предательством становится призрачной.

Сюжет разворачивается на фоне реальных исторических процессов 1986–2005 годов. Несмотря на соблюдение хронологии и упоминание подлинных событий, а также известных исторических личностей того периода, все главные персонажи романа и их личные судьбы являются вымышленными. Любые совпадения с именами действующих лиц, не являющихся публичными историческими фигурами, – случайны.

Автор не преследует цель оскорбить чувства верующих, принизить достоинство какой-либо нации или поставить под сомнение репутацию государственных служб и ведомств. Описание деятельности спецслужб, политических движений и вооруженных формирований продиктовано исключительно художественным замыслом и стремлением передать суровую атмосферу описываемого периода.

Данное произведение не содержит отсылок к современной геополитической ситуации и не является комментарием к текущим событиям. Это попытка осмыслить ушедшую эпоху через призму частных человеческих драм.

ПРОЛОГ

СИЗО. Подвал в здании центрального аппарата СНБ, Ташкент. Лето 2005 года.

Три этажа вниз от парадных лестниц, мраморных полов и портретов. Минус три. Здесь заканчивалось государство и начиналось нечто иное. Вечная мерзлота власти.

Отсек 9, камера 11. Бетонный куб два на три метра. Всё, что в нём было: узкая металлическая койка, прикованная к стене цепью, дыра в полу с ржавым ободком и маленькая раковина с одним краном, из которого сочилась ржавая влага. Воздух пах сыростью, хлоркой и страхом, впитавшимся в бетон за десятилетия.

Но главным палачом был свет. Под потолком, за прочной решёткой, горела лампа. Не яркая, а тусклая, больная, источающая не свет, а жёлто-оранжевое марево. Она никогда не гасла. Она пожирала тени, стирала границы между днём и ночью, превращая время в тягучую, бесформенную массу. От этого света слезились глаза, расплывались контуры, сдвигалось сознание. Это была не лампочка, а инструмент медленного растворения воли.

Иногда его выводили – не каждый день, может, через день, а может, раз в неделю; он потерял счёт. Время буквально прекратило своё существование. Оно остановилось или растворилось. Его поднимали наверх, только на два этажа – на минус первый. Там была комната для допросов. И в ней – чудо. Высоко под потолком, в толстой решётке, было вмонтировано маленькое квадратное окно. Стекло – грязно-матовое, непрозрачное, заляпанное снаружи грязью. Но когда за ним, в невидимом мире, светило солнце, комната наполнялась призрачным, размытым сиянием. Оно не грело, не освещало лица. Но оно было. Сам факт его существования, этот бледный отсвет иного мира, становился пыткой надеждой и самым болезненным напоминанием о том, что где-то там ещё есть небо. Он ловил его взглядом, как утопающий – соломинку, и в эти секунды понимал, что ещё не в аду. Ад был без отсветов. Там – вечная тьма…

Стол в комнате был железным, привинченным к полу. Стул для заключённого – тоже. На столе – неоновая лампа на гибком гофрированном шланге, её холодный, хирургический свет контрастировал с тусклым заоконным сиянием. Воздух выедал глаза – густой, едкий дым плохо вытягивался сквозь хрипящую вентиляцию. За этим столом его ждал Азиз Рахимов – начальник оперативно-розыскного отдела Главного управления контрразведки СНБ.

Внешность офицера вначале слегка шокировала его – она нанесла удар по искажённому восприятию Абдурахмана. Хотя они уже виделись раньше… Азиз всегда выглядел безупречно. Он был одет не в казённый китель, а в идеально сидящий тёмный костюм и дорогую рубашку без галстука. Его ухоженные руки, гладко выбритое лицо диссонировали с этой бетонной гробницей, как алмаз в навозе. И вот их вторая встреча. Или третья? Исхудавший, осунувшийся, заросший бородой, он уже не помнил точно – всё сливалось в один длинный сон. Азиз – в привычной прикидке, но в этот раз рубашка была тёмно-бордовой… Перед началом допроса офицер с небрежной грацией снял с запястья часы – массивный, тяжёлый Patek Philippe Aquanaut – и положил их на стол циферблатом вверх. Временами его взгляд скользил к ним – не для того, чтобы свериться со временем, а будто отсчитывая срок некой неприятной, но необходимой процедуры, которую нужно переждать. Он курил не простые сигареты, а тонкие сигариллы из тёмно-бордовой упаковки «Donemann Moods». Их дым имел странный, почти сладковатый аромат дорогого табака, который в этой вонючей комнате казался насмешкой.

Допросы шли волнами. Азиз был непредсказуем, как землетрясение.

В тот день было несколько фаз.

Первая фаза: Рационалист. Соблазнитель.

– Ну что же, Абдурахман Эркинов, – голос Азиза был спокойным, почти задушевным. Он откинулся на стуле, выпустил струйку ароматного дыма. – Давайте по-честному. Почему не вернулись? Понимаю: СССР, строгие законы… Статья «Измена Родине» – высшая мера. Любой на вашем месте остался бы. Жизнь-то одна, правда? Я с вами соглашусь.

Он говорил плавно, как оратор на трибуне, разыгрывая спектакль понимания. Подвинул в сторону Абдурахмана пачку, предлагая сигариллу.

– Курите?

– Нет, – прохрипел Абдурахман.

– Ну да, вы привыкли к другому табаку, – усмехнулся Азиз, убирая пачку. – Чёрному, крепкому. Афганскому «пластилину» … Что ж, извините, этого я вам предложить пока не могу.

Он затянулся, продолжая.

– Но потом наступили новые времена. Благодаря мудрости нашего глубокоуважаемого Юртбоши, Узбекистан обрёл Независимость. Сейчас мы строим своё национальное государство с великим будущим! Мы могли бы вас понять, вернись вы добровольно – и государство оценило бы ваш мужественный поступок. Это был бы акт настоящего патриотизма!

Абдурахман, его разум, затуманенный оранжевым светом камеры, отвечал хрипло, цепляясь за простые, человеческие аргументы:

– Было уже поздно. У меня там осталась семья. Жена, дети… Ответственность.

Азиз мгновенно переменился. Его глаза сузились. Спокойствие слетело, как маска. Он стряхнул пепел на край железного стола.

– Ответственность? – его голос стал ледяным, вежливое «вы» исчезло. – А перед кем ты проявил ответственность здесь? Перед родителями, которые растили неблагодарного сына, потом похоронили как героя и годами оплакивали, забрав с собой на тот свет своё горе? Может, они ещё жили бы, если бы не твоя трусость, раньше времени согнавшая их в могилу! А что пережила твоя жена, став юной вдовой!? А перед братом, друзьями и родственниками, перед обществом!? Да перед Родиной в конце концов! Видите ли, у него там – новая семья, дети… А здесь твои родные, твоя кровь лила слёзы! И ты говоришь об «ответственности»? Это, дорогой мой, называется, мягко выражаясь, двойные стандарты!

Он не давал оправдаться. Его монолог был отточенным ударом.

Начался переход во вторую фазу: Демон. Психооператор.

И вдруг – щелчок. Будто в Азиза вселялся иной дух. Его лицо исказила гримаса ярости. Он вскочил, с грохотом отбросив стул, да так, что тот гулко ударился о стену.

– Да, двойные стандарты! – кричал он, слюнявя слова; его опрятный вид теперь казался кощунственным. – Лицемеров, которые хуже открытого врага! Вот ты и есть такой плод! Предал Родину из страха! Потом из малодушия и комфорта не вернулся, как истинный сын, а предпочёл быть шестёркой у талибов! У реликтовых отморозков с мозгом из седьмого века! Тебе с ними было хорошо! Ты и не думал о тех, кто тебя любил!

Он схватил лампу на шланге, резко направив её прямо в лицо Абдурахмана. Ослепительная, холодная белизна выжигала сетчатку, стирала мир, оставляя после себя лишь боль и пляшущие чёрные пятна, которые потом долго стояли перед глазами, смешиваясь с оранжевым маревом камеры.

– Признавайся, сука! Ты – американский шпион! Твоя задача – дестабилизировать наше общество, внести смуту и разжечь пожар беспорядков!

– Какой я шпион… – Абдурахман, щурясь, пытался отвернуться. – Меня сами американцы четыре года в Гуантанамо держали… Они же меня вам передали…

– Игра! – вопил Азиз, и его дорогие сигариллы валялись на полу, растоптанные. – Тщательно спланированная провокация! Я таких вижу насквозь! Ты – замаскированная под пешку фигура! Ты из последней подготовленной партии! Такие как ты, проникая в толпу, отравляют её своим идеологическим ядом! Вас готовили к диверсиям! И результат налицо: тупая толпа, ведомая такими провокаторами, пошла против конституционного строя в Андижане! Признавайся, вы хотели и здесь цветную революцию!

– Какая революция, если я в камере? – с трудом выдавил Абдурахман, его разум пытался найти логику в этом бредовом вихре.

– Бунт в тюрьме! Подкуп охраны! Захват арсенала! – выкрикивал Азиз, впадая в раж, начиная верить в собственную фантасмагорию. Его глаза блестели нездоровым блеском.

– У вас… хорошая фантазия, – прошептал Абдурахман.

Это была последняя капля.

И вот – Третья фаза: Палач.

– СМЕЕШЬСЯ?! – Азиз подскочил и со всей силы ударил его ребром ладони по уху. Звон. Абдурахман рухнул на цементный пол, чувствуя дикую боль и гул в ушах. – Ущлёпок! Ваххабитская шестёрка! Смеешь ржать над офицером национальной безопасности!