Ольвия Фил – Шепот судьбы (страница 3)

Я моргнула дважды. Нет. Или не помню. А может, не умею.

– Ладно. Начнём с правой руки. Её чудом защитил браслет. Сам не выжил, кстати. Надеюсь, он не был тебе дорог.

Я снова моргнула дважды. Браслет… Ускользающее что-то. Не могу вспомнить.

– Сейчас будет вливание. Тепло, покалывание – стандарт. Главное: не дергайся. Проверяй только по команде.

Я кивнула. Внутри росло ожидание – тревожное, но с крупицей надежды. Он взял мою руку, и в ту же секунду боль вспыхнула, как сухая трава от искры, а за ней пришло… тепло. Оно входило толчками, как пульс, как дыхание кого-то большого и доброго. Его пальцы слегка светились, вибрируя у самого моего запястья.

С каждой минутой я всё яснее чувствовала руку. Сначала кость, потом сухожилия, потом – пальцы. Я не шевелилась. Слушалась. Боялась спугнуть возвращение себя.

Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем он отнял ладонь и чуть кивнул. Я послушно сжала пальцы. Они слушались. Слабо, неловко, но… слушались. Мои пальцы. Моё тело.

Он удовлетворённо хмыкнул, а я впервые с момента пробуждения почувствовала не боль, не страх, не тоску – а горькое, но настоящее чувство: я выжила. И, похоже, не зря.

– Думаю, ты выдержишь ещё одну процедуру. Дай-ка взгляну, – проговорил он и без лишних церемоний приложил ладонь к моей щеке.

Ладонь была шершавой, как кора старого дерева, но от неё исходило то самое узнаваемое тепло. Не огонь, нет – а что-то более тонкое, проникающее под кожу, струящееся по нервам. Почти уют. Почти.

– Заклятие почти сошло на нет, – пробормотал он, всё ещё держа руку у моего лица. – Пока дошло до головы, успело выгореть. Череп и мозг не задело, повезло. Хотя звучит это, конечно, как диагноз патологоанатома.

Он переместил ладонь на другую щеку, и мы замолчали. Просто сидели. Он – сосредоточенно, я – со странным ощущением, будто кто-то через эту ладонь заглядывает внутрь. Как будто листает страницы моей души. Мутные, скомканные, чужие.

Минут через десять он убрал руку и посмотрел на меня так внимательно, что я почти уверилась: сейчас потребует паспорт и свидетельство о рождении.

– Назови имя, – сказал он. – Хочу знать, как к тебе обращаться.

Я попыталась пошевелить губами. Получилось не сразу, но получилось.

– Катрин, – выдохнула я.

На самом деле, это имя всплыло первым. Не моё. И даже не её. Просто имя. Потому что пользоваться настоящим – значило бы окончательно украсть чужую жизнь. А я ещё не решила, кем в этой истории мне быть: гостьей, узницей или мимолётным случайным попутчиком.

– Катрин, значит, – кивнул он и сдвинул ладонь на уровень груди. – Сейчас займусь рёбрами. Больно будет. Готовься.

Я просто моргнула. Не потому, что готова – просто на слова тратить силы жалко.

Оказалось, он не шутил. Рёбра отзывались болью на каждое прикосновение, будто меня мяли изнутри. Заклинание будто разжевывало кости и заново лепило их. Но знаете что? После того, как тебя переехал поезд, такое воспринимается как недоразумение. Неприятное, но терпимое. Тепло, которое текло следом, смывая боль, было сродни укусам – цепким, как у Алексея. Того самого, от чьих поцелуев у меня когда-то кружилась голова. И болела душа.

– Ты, похоже, из семьи не бедной, – усмехнулся Дамьен, всё ещё колдуя. – Что делала одна в лесу?

– Искала, – прошептала я.

– Что?

– Новые возможности.

– Бежать некуда? Из дома выгнали?

Я снова моргнула. Не совсем так. Но теперь – уже и не важно. Её проблемы стали моими, как бы я от них ни открещивалась. Жить всё равно придётся. Хоть с чистого листа, хоть с оборванного.

– Ты хотела умереть? – спросил он тихо. И глянул в глаза.

Два моргания – нет. Твёрдо. Уверенно. Та – да. Я – нет. Я хочу жить. Даже в этом теле. Даже с этой болью.

– Это хорошо, – выдохнул он. – Потому что в жизни всё можно выдержать. Главное – продолжать.

– Даже предательство? – спросила я. И было в этом вопросе всё: и мой Алексей, и её.

Он не сразу ответил.

– Даже его, – сказал. Тихо, почти не мне, а себе.

А потом замолчал. И долго не говорил.

В следующие дни мы вообще почти не разговаривали. Он – потому что был человек молчаливый. Я – потому что была измотана. Хотя в прошлой жизни язык у меня был подвешен куда крепче. Но теперь всё иначе. Теперь я думала. Много.

Как оказалась здесь? Почему в этом теле? Почему вообще живу?

Я придумывала теории, рвала их в клочья, строила новые. Единственная, которая казалась хоть как-то логичной: после смерти нет ни Рая, ни Ада. Есть переход. Есть новые тела, новые миры. Бесконечное перерождение, в котором душа – вечная странница. И однажды я просто свернула не туда. Или наоборот – туда, куда нужно.

И если это – моя вторая жизнь, пусть она будет лучше первой. Или хотя бы – честнее.

Восстановление заняло неделю. По человеческим меркам – почти чудо, по мнению Дамьена – халатность. Он, щурясь, всё бубнил себе под нос, что недооценил масштаб повреждений. Я, конечно, ему верила, только внутри всё равно поднималась волна какого-то упрямого облегчения: выжила. Вот прямо в этом теле, с чужим именем и шрамами, но – жива.

Лачуга, которую он называл «домом», поначалу пугала. Не потому, что ветхая, а потому что слишком… настоящая. В ней пахло пылью, хвоей, прелыми дровами и чужой жизнью. Но со временем я приноровилась. Даже к скрипу половиц, к крохотным оконцам, в которые лезли лучи солнца, будто хотели убедиться, что я еще здесь. Дамьен, к удивлению, не выставил меня за дверь, а даже настоял, чтобы я пока осталась. Сказал: «Слабая ещё». Я не спорила – идти мне всё равно было некуда.

Поначалу я просто отсыпалась, как зверёк после зимней спячки. А потом – началась скука. Глупая, колкая, вязкая. Такая, что хочется если не выть, то хотя бы двигаться. Поэтому в один из дней я встала, распахнула окна, словно собиралась впустить новую жизнь, и устроила генеральную уборку. Взяла тряпку, ведро, метлу – и вперёд, как на бой. Даже вышла за порог и обнаружила крошечный огород, курятник, колодец и корову, которая посмотрела на меня с безмолвной тоской философа и даже не удосужилась жевание прекратить.

Когда вечером пришёл Дамьен, он замер на пороге, будто заподозрил в моих действиях преступление. Мешок с провизией выпал из рук, и мы оба смотрели на него, как будто там должна была быть разгадка Вселенной. Он не сказал ни «молодец», ни «зачем», просто сел за вычищенный стол и долго рассматривал вазу с букетом – пусть и с трещиной. После – настороженно ощупал шторы, как будто они могли укусить. Всё ещё мрачен, всё ещё не в духе. Но, откровенно говоря, теперь единственное грязное в доме – это он сам. Я промолчала. Пока. Металлическая ванна ждёт своего часа.

Но первым делом, когда я смогла держаться на ногах, была не метла и не шторы. Была вода. Я наполнила ванну и заглянула в себя – буквально. Дрожащая поверхность отразила знакомое лицо: да, это она. Та самая. Только теперь с растрепанными волосами, потускневшими глазами и без той детской наивности, что бывает у людей, никогда не сталкивавшихся с настоящей болью.

Пока Дамьена не было, я разделась. Холодно. Но нужно. Я провела рукой по телу, которое стало моим. Слабое, да. Хрупкое. Слишком чистое, но со шрамами. Следы от ран, которые убили её. И теперь жили на мне. Я помнила.

Её выгнали. Родные. Просто вычеркнули из жизни, как ненужную строчку. Она ушла – босая, растерянная, упрямая – искать новую жизнь. Новую семью. Новый смысл. Но на третий день пути ей встретились два мага. Один из них – мой теперешний спаситель. Тогда, она стала свидетельницей их поединка. Победил Дамьен. Но противник оказался трусом – напоследок наслал заклятие, чтобы утащить врага за собой. Девочка бросилась вперёд – по наитию, из тех самых «правильных» порывов, которые закладываются в детстве и часто ломают жизнь. Закрыла собой. И умерла.

Я – нет.

Она ушла, оставив мне память, тело, и имя, которое уже перестало быть нужным.

Габриэлла де Лякруа.

Я произнесла его про себя – и отпустила.

***

Четыре дня спустя. Резиденция Главного Советника

– К приезду посла всё готово, милорд. Вот список приглашённых. Уточнения?

– Никакого оружия. Ни единого магического артефакта. Еда и питьё – только от нашей кухни. Ни одного незнакомого лица среди прислуги. Если не хватит людей – вытаскивай проверенных даже из прачечной, хоть из подземелий, но я не хочу видеть на приёме никого, кто был нанят позавчера. Понял?

Голос Алекса де Фэрроуинда был сух, точен и даже опасен. Такой голос обычно звучал на поле боя за миг до приказа «в атаку».

– Понял, Главный Советник. Кстати… – помощник чуть замешкался, вытаскивая из-под папок ещё один лист. – Вот. Список младенцев, рождённых семнадцатого числа.

– И почему так долго?

Алекс выдернул бумаги с таким видом, будто они могли тут же испариться. Он не остановился – просто продолжил шагать по мраморному коридору, изучая список на ходу.

– Ты же знаешь, бюрократия у нас не быстрая. Я отправил прошение в тот же день, объяснил, что дело срочное… Но в лечебницах свои порядки. Не все младенцы выжили. А потом – свести списки со всех провинций, сверить, перепроверить…

– Всё. Я понял. Просто… как же не вовремя. Меня ждёт Король.

– Вот и почитаешь после. А теперь стой. – Лоренцо вдруг резко схватил его за плечо, развернул к себе и с деликатностью камердинера смахнул невидимую пылинку с лацкана.