Олли Улиш – Паутина забвения (страница 4)

Он посмотрел на свои руки – бледные, с длинными пальцами, на кончиках которых всё ещё трепетали серебристые нити.

– Поэтому я рад, когда приходят такие, как ты, – продолжил он. – Твоя боль ярче, чем всё, что я получал за последние сто лет. Она насыщает меня так, что я могу позволить себе не питаться месяцами. И даже чувствовать что-то, кроме голода.

– Что ты чувствуешь? – спросила Сенчи, и в её голосе прозвучало такое искреннее любопытство, что ёкай снова замер.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может быть, покой. Или сытость. А может быть… – он замолчал, подбирая слово, – благодарность.

Сенчи смотрела на него, и ей казалось, что она видит не ёкая, а человека, который когда-то был живым, любил, страдал, а теперь застрял между памятью и забвением, питаясь чужими жизнями, потому что своей у него больше нет.

– Забери ещё, – сказала она.

Ёкай поднял бровь – единственное человеческое выражение, которое она увидела на его лице.

– Ты уже отдала много. Если продолжишь, начнёшь забывать себя.

– Я хочу забыть, – ответила Сенчи, и это была чистая правда. – Воспоминания, которые ты забрал, оставили после себя пустоту. Но пустота – это уже не боль. Это тишина. А в тишине можно, наконец, услышать себя.

Она помолчала, прислушиваясь к мыслям в голове, и поняла, что говорит правду. Внутри действительно стало тише. Голоса, которые годами мучали её – «ты порченая», «ты слишком похожа на мать», «ты никому не нужна» – исчезли. Вместе с воспоминаниями, которые их питали.

– Хорошо, – сказал ёкай. – Но сегодня только одно. Самое сильное. То, с которого началось твоё падение.

Сенчи не нужно было спрашивать, о чём он говорит. Она знала.

– Моя мать, – сказала она.

Ёкай кивнул. Его нити снова потянулись к её виску, и на этот раз Сенчи не отвела взгляда.

– Смотри, – сказал он. – Я покажу тебе, как это происходит.

Нить коснулась её кожи – холодная, как лёд, и в то же время живая, пульсирующая. Сенчи почувствовала, как что-то внутри неё шевельнулось, поднимаясь из глубины, где она прятала это воспоминание так долго, что оно проросло корнями в самое сердце.

И вдруг она увидела.

Мать лежит на циновке. Её лицо белое, как рисовая бумага, и Сенчи, маленькая, двенадцати лет, стоит в дверях и не может войти. Она знает, что мать умерла, потому что отец сказал, но тело ещё тёплое, и Сенчи кажется, что если она подойдёт ближе, мать откроет глаза и улыбнётся.

Она делает шаг. Второй. Она протягивает руку, чтобы коснуться материнской щеки, и в этот момент чья-то грубая рука хватает её за плечо и оттаскивает назад. Отец. Его глаза красные, опухшие, и он кричит: «Не трогай её! Ты! Ты убила её! Если бы не ты, она бы не…»

Дальше она не помнит. Нет, помнит. Просто слова отца растворяются в крике, а крик – в тишине, потому что в следующее мгновение её выбрасывает из комнаты, и она падает на веранду, ударяясь спиной о деревянный пол, и смотрит в небо, где плывут белые облака, и думает: «Почему они такие спокойные? Почему они не знают, что мамы больше нет?»

Нить дрогнула. И воспоминание начало вытягиваться из неё.

Сенчи чувствовала, как оно отслаивается от её сознания, как старая кожа после ожога. Это было не больно – скорее щекотно, как если бы кто-то осторожно распутывал узел, который она завязывала годами. Она видела, как серебристая нить, коснувшаяся её виска, впитывает в себя цвет, звук, запах – материнское кимоно, пахнущее лавандой; крик отца, ломающийся на высокой ноте; холод деревянного пола под спиной.

Всё это уходило в нить, наполняло её, делало тяжёлой, золотистой, и ёкай, который сидел напротив, вдруг глубоко вздохнул, как человек, который долго не дышал и наконец впустил в лёгкие свежий воздух.

Воспоминание ушло.

Сенчи открыла глаза – она не заметила, когда закрыла их – и посмотрела на ёкая. Его лицо изменилось: серебряные глаза стали глубже, в них появилось что-то, похожее на тень зрачков, а кожа из бледно-прозрачной сделалась чуть живее.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Сенчи прислушалась к себе. Внутри неё была пустота. Не та страшная, высасывающая пустота, которую она иногда чувствовала по ночам, лёжа рядом с пьяным отцом, а пустота чистая, как небо после грозы. И в этой пустоте впервые за восемь лет не было боли.

– Хорошо, – сказала она, и удивилась, потому что это было правдой. – Мне хорошо.

Ёкай смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Может быть, удивление.

– Ты первая, кто говорит это после того, как я забираю воспоминание, – сказал он тихо. – Обычно люди плачут. Или смеются. Или просто смотрят вдаль, пытаясь понять, чего лишились. Но ты… улыбаешься.

Сенчи не заметила, что улыбается. Она коснулась пальцами лица и почувствовала, что уголки губ действительно приподняты.

– Я не помню, когда в последний раз улыбалась, – сказала она. – Может быть, тогда, когда была маленькой. Но теперь я не помню и этого.

– И ты не жалеешь?

Сенчи подумала. Она попыталась представить лицо матери, но перед глазами было только белое пятно. Голос, улыбка, тепло рук – всё исчезло. Но вместе с ними исчезла и та чёрная тяжесть, которая годами давила на грудь, не давая дышать.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Не жалею.

Ёкай молчал долго. Его нити медленно втянулись обратно в пальцы, и он спрятал руки в рукава кимоно. Паутина вокруг них чуть дрогнула, и Сенчи почувствовала, как изменилось её сияние – стало мягче, теплее.

– Ты странная, – сказал он наконец. – Я встречал много людей за сотни лет. Те, кто приходил ко мне, были сломлены. Они отдавали свою боль, потому что не могли больше нести. Но они всегда что-то оставляли – маленькую зацепку, слабую нить, которая тянула их обратно в прошлое. Они хотели забыть, но не могли отпустить. А ты…

Он замолчал, глядя на неё так, будто видел впервые.

– Ты отдаёшь и не оглядываешься. Это редкий дар. Или проклятие. Я ещё не решил.

– А ты? – спросила Сенчи. – Ты помнишь, кем был до того, как стал ёкаем?

Вопрос повис в воздухе, и паутина вокруг них вдруг перестала светиться. Нити потемнели, съёжились, и на мгновение Сенчи показалось, что она сидит в центре мёртвой паутины, в самом сердце забытой пещеры.

– Нет, – сказал ёкай, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на боль. – Я не помню. Забыл своё имя и свою жизнь. Остались только нити и голод. И иногда, когда я забираю воспоминания, мне кажется, что я вижу что-то знакомое. Но оно ускользает. Всегда ускользает.

Он поднял на неё глаза – серебряные, без зрачков, и в них не было ничего, кроме пустоты.

– Может быть, поэтому ты мне интересна, – сказал он. – Ты отдаёшь свою боль так легко, будто она тебе не нужна. А я… собираю чужую боль уже четыреста лет, и она никогда не становится моей. Я всё так же пуст.

Сенчи смотрела на него, и в её груди шевельнулось что-то. Не жалость – жалость была бы оскорблением для существа, которое старше всей её деревни. Что-то другое. Понимание.

– Если хочешь, – сказала она, – я приду снова. И принесу тебе ещё.

Ёкай медленно кивнул.

– Приходи, – сказал он. – Но помни: каждое отданное воспоминание стирается навсегда. Ты станешь легче. В конце концов от тебя ничего не останется.

– Может быть, это не так страшно, – ответила Сенчи. – Может быть, стать пустой – это не так плохо, как быть наполненной болью.

Она поднялась на ноги, и паутина под ней послушно выгнулась, помогая встать. Ёкай тоже поднялся, и теперь он был выше неё на голову, и его тень падала на неё, не скрывая, а скорее укрывая.

– Как мне выбраться? – спросила она.

– Иди на свет, – сказал он, указывая куда-то в сторону. – Паутина выведет тебя. А когда захочешь вернуться, просто приди к водопаду. Я услышу.

Сенчи кивнула и сделала шаг. Паутина под ногами шевелилась, перебирая нити, и она шла по ним, как по мосту, не чувствуя страха. У выхода из пещеры она обернулась.

Ёкай стоял в центре паутины, окружённый тысячами серебристых нитей, и смотрел на неё. В полумраке его фигура казалась не то человеческой, не то паучьей – она перетекала из одной формы в другую, и Сенчи не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.

– У тебя есть имя? – спросила она. – Не то, которым тебя называют люди, а настоящее?

Ёкай молчал так долго, что она уже решила, что он не ответит.

– Было, – сказал он наконец. – Но я забыл его. Как и всё остальное.

Сенчи посмотрела на него в последний раз, потом развернулась и вышла из пещеры.

Водопад встретил её шумом и брызгами, и когда она выбралась на берег, солнце уже стояло высоко. Сенчи опустилась на колени у воды, посмотрела на своё отражение.

В отражении была девушка с тёмными волосами, большими карими глазами и лицом, на котором не было боли. Впервые за много лет.

Она улыбнулась своему отражению, и отражение улыбнулось в ответ.

А далеко в пещере, в центре серебристой паутины, ёкай смотрел на золотистую нить, которая тянулась от его пальцев к выходу, и думал о том, что впервые за четыреста лет ему не хочется, чтобы посетитель уходил.

Но он не знал, как назвать это чувство.

Глава 4. Череда утрат

Она вернулась на следующий день.