Олли Улиш – Паутина забвения (страница 3)

Мать.

Она сидит на веранде, в её волосах запутались лепестки сакуры, и она улыбается Сенчи, которая бежит к ней, раскинув руки. «Моя маленькая, моя хорошая», – говорит мать, и её голос звучит так близко, что Сенчи чувствует его кожей.

Но в следующее мгновение картина меняется. Та же веранда, но мать лежит на циновке, и её лицо – белое, как бумага, и она не двигается, и отец стоит в углу и смотрит на Сенчи, и в его глазах нет ничего, кроме пустоты.

Нить дрогнула. И воспоминание – тёплое, холодное, переплетённое в один узел – начало вытягиваться из неё, как шёлковая нить из кокона.

Сенчи чувствовала, как оно покидает её. Не больно, нет. Скорее стало легче дышать, как будто из груди вынули камень. Она носила его так долго, что уже забыла, как жить без него.

Серебристая нить, вытянутая ёкаем, впитывает в себя цвет, запах, звуки и становится золотистой, живой. И где-то на краю сознания она понимала, что только что отдала самое дорогое, что у неё было.

Но она не чувствовала сожаления.

– Ещё, – прошептала она. – Забери всё.

И нити потянулись к ней со всех сторон.

––

Сенчи потеряла счёт времени.

Воспоминания выходили из неё одно за другим, как бусины, нанизанные на одну нить. Она видела отца, который впервые ударил её – и чувствовала, как боль от этого удара исчезает, растворяется в серебристом свете. Она видела соседку, которая шепталась за её спиной, и слышала, как утихает обида.

Каждое воспоминание, уходя, оставляло после себя лёгкость. Такую лёгкость, что Сенчи начинало казаться, будто она вот-вот взлетит, оторвётся от земли, растворится в этом серебристом свете.

– Достаточно, – сказал ёкай, и нити остановились.

Сенчи покачнулась. Она не поняла, когда успела опуститься на колени, но теперь пол пещеры был под её ладонями – холодный, влажный, усеянный мелкими камнями.

– Ты взяла не всё, – прошептала она.

– Достаточно, – повторил он. – Твоя память – не бесконечна. Если я заберу слишком много, ты станешь пустой. Твоё тело будет жить, но душа рассеется.

Сенчи подняла голову. Ёкай изменился – она не сразу поняла, как именно, а потом увидела: его тело стало меньше, человеческое лицо проступило яснее, а из темноты, из самой глубины паутины, к ней спускалась фигура.

Человеческая фигура.

Молодой мужчина с длинными чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, ступил на пол пещеры. Его кожа была бледной, почти прозрачной, глаза – серебристыми, без зрачков, но когда он посмотрел на Сенчи, в них что-то дрогнуло. На нём было старинное кимоно, сотканное из паутины, и оно переливалось в полумраке глубоким синим цветом.

– Я насытился, – сказал он, и его голос теперь звучал иначе – тише, человечнее. – Впервые за долгое время.

Он опустился перед Сенчи на корточки и коснулся её лица. Его пальцы были холодными, но не пугающими. В них чувствовалась такая же лёгкость, какую она только что ощущала внутри себя.

– Ты отдала мне свою боль, – сказал он. – Теперь я отдам тебе ночь.

Сенчи хотела спросить, что это значит, но слова не успели сорваться с губ. Вокруг неё всё поплыло, закружилось, и последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в темноту, были серебристые нити, которые обвивали её, как шёлк, и лицо ёкая, склонившееся над ней.

В его глазах, в этом серебре без зрачков, ей почудился отблеск золота.

Глава 3. Нить Тьмы

Она проснулась от света.

Не от того резкого, настойчивого света, которым утро врывается в хижину через щели в стенах, а от света мягкого, текучего, похожего на лунное сияние, разлитое по воде. Сенчи лежала на спине, и всё тело её было таким лёгким, будто кости превратились в полую соломинку, а кожа – в лепестки цветов. Она не сразу поняла, где находится, и не сразу захотела понимать. Было так хорошо просто лежать, чувствуя, как под спиной что-то пружинит, вибрирует, дышит.

Она открыла глаза.

Над ней была паутина.

Не та серая, пыльная паутина, что сплетается в углах заброшенных домов, а живая, переливающаяся ткань, сотканная из тысяч серебристых нитей. Каждая нить светилась изнутри – то ярче, то тусклее, словно по ним бежали искры. Они сходились в одной точке где-то высоко над головой, образуя купол, похожий на ночное небо, в котором вместо звёзд мерцали чьи-то воспоминания.

Сенчи лежала в центре этого купола, и паутина держала её так бережно, как держит мать младенца в гамаке из шёлка. Нити не липли к коже, не путались в волосах – они просто поддерживали, давая телу полную свободу.

Она медленно села. Голова чуть кружилась, но это было приятное головокружение – такое бывает, когда долго плывёшь по течению и наконец выходишь на берег. Вокруг не было стен, только паутина, уходящая во все стороны и теряющаяся в полумраке. Где-то далеко, за этой паутиной, она угадывала каменные своды пещеры, но сейчас они казались не стенами, а краями мира.

– Ты проснулась.

Голос пришёл отовсюду сразу. Сенчи не вздрогнула – она уже знала этот голос, такой текучий, что его можно было пить, как воду из горного ручья.

– Где… – начала она, но голос перебил её, мягко, без тени нетерпения.

– Ты в моём доме. В моём теле, если хочешь так думать. Паутина – это я. Каждая нить – часть меня. И сейчас ты лежишь в самом центре, где я храню то, что мне дорого.

Сенчи опустила глаза. Паутина под ней чуть дрогнула, и в этом движении она вдруг почувствовала… не мысли, нет, но что-то вроде настроения. Спокойное, чуть удивлённое любопытство. Ёкай наблюдал за ней, и в его наблюдении не было хищности – только увлеченность, с какой разглядывают диковинную вещь, надеясь понять её устройство.

– Ты обещал отдать мне ночь, – сказала Сенчи.

– Отдал. – Теперь голос звучал ближе, и она поняла, что он исходит не из паутины, а от фигуры, которая возникла на краю её поля зрения. – Ты спала без снов. Впервые за много лет. Разве это не подарок?

Сенчи хотела возразить, что не помнит, когда спала в последний раз, и уж тем более не помнит, снились ли ей сны. Но потом поняла: она действительно не помнит. Воспоминание о бессонных ночах, о том, как она лежала на циновке, слушая храп отца и глядя в темноту, – оно исчезло. Как и многие другие.

– Ты забрал мои воспоминания, – сказала она не вопросом, а утверждением.

– Ты отдала их. – Ёкай шагнул в круг света. Сейчас он был в человеческом облике – высокий, бледный, с волосами, собранными в тугую косу, которая спускалась до пояса. Его кимоно сегодня было пепельно-серым, и паутина вокруг него на мгновение стала такого же цвета, а потом снова засеребрилась. – Я не беру то, что не предлагают. Это правило. Единственное, которое я соблюдаю.

– А если кто-то предлагает не совсем добровольно? Если он слаб, или напуган, или не понимает, что делает?

Ёкай наклонил голову, и в его серебряных глазах, лишённых зрачков, мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

– Ты задаёшь вопросы, как те, кто приходит сюда не в первый раз. Но ты здесь впервые, и ты пришла не спрашивать, а отдавать. Почему ты вдруг передумала?

Сенчи замолчала. Она и сама не знала, почему эти слова вырвались. Может быть, потому, что внутри неё, среди лёгкости, осталась капля прежней себя – той, которая слишком громко смеялась и слишком остро чувствовала чужую боль.

– Я не передумала, – сказала она тихо. – Просто хочу понять.

Ёкай опустился перед ней на корточки, и теперь его лицо было так близко, что она видела, как свет паутины отражается в его глазах, не находя преграды. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода – только зеркало.

– Я забираю память, – сказал он. – Только ту, которую человек готов отдать. Согласие может быть слабым, рождённым отчаянием, но оно должно быть. Без этого мои нити бесполезны. Они скользят по сознанию, не находя входа.

Он поднял руку, и Сенчи увидела, как из кончиков его пальцев вытягиваются тончайшие серебристые нити. Они вились в воздухе, как водоросли в течении, и тянулись к её виску, но не касались – замерли на расстоянии дыхания.

– Те люди, что приходили до тебя, – продолжал он, – приходили, потому что не могли больше носить свою боль. Я давал им облегчение. Они уходили с пустотой, но пустота лучше, чем гниющие раны. Разве не так?

Сенчи вспомнила бабку Юки, её слова: «Тот, кто в ней живёт, забирает боль». Она не сказала «забирает память». Может быть, для старухи эти вещи были одним и тем же.

– А что остаётся у тебя? – спросила она. – Когда ты забираешь чужие воспоминания, они становятся твоими?

Ёкай замер. Его нити дрогнули и слегка отступили, как будто вопрос застал его врасплох.

– Никто никогда не спрашивал об этом, – сказал он после долгой паузы. – Люди хотят знать, сколько можно отдать, не потеряв себя. Или можно ли вернуть забранное. Но никто не спрашивает, что происходит со мной.

Он опустился на паутину, сев напротив неё, скрестив ноги. В этом движении было что-то почти человеческое, и Сенчи вдруг остро почувствовала, как странно: она сидит в центре паутины древнего ёкая, в пещере за водопадом, и разговаривает с ним, как с соседом у колодца.

– Я перестал быть человеком очень давно, – сказал он. – Моя память – это то, что я забрал у других. Их боль, страхи. Редко – их радость, но радость я почти не чувствую. Она слишком лёгкая, она проскальзывает сквозь нити, как вода сквозь пальцы. А боль – тяжёлая, она остаётся. И чем больше я забираю, тем весомее становлюсь.