Олли Улиш – Паутина забвения (страница 6)

Это Тора – кошка с рыжей шерстью и белыми лапками. Она прибилась к ним год назад, худая, замёрзшая, с подбитой лапой. Сенчи выходила её, кормила из своей миски, спала с ней в обнимку, чтобы согреть холодными ночами. Тора стала её единственным другом, её тайной, которую она никому не рассказывала.

Сегодня Тора не ест. Она лежит на коленях Сенчи и тяжело дышит, её нос горячий и сухой. Сенчи гладит её, шепчет что-то ласковое, но кошка не реагирует. Её глаза – зелёные, всегда такие живые – теперь затянуты мутной пеленой.

– Ты поправишься, – говорит Сенчи, и в её голосе дрожь. – Ты обязательно поправишься.

Но Тора не поправляется. Она дышит всё тише и реже, а к вечеру её дыхание прекращается. Сенчи сидит, держа её на руках, и не может пошевелиться. Она знает, что нужно похоронить её, но не может заставить себя разжать пальцы. Она сидит так до темноты, пока не приходит отец и не вырывает кошку из её рук.

– Хватит ныть, – говорит он и выбрасывает Тору в реку. – Это всего лишь животное.

Сенчи не плачет. Она стоит на берегу и смотрит, как рыжий комок исчезает в тёмной воде. Внутри неё что-то обрывается. Не сердце – что-то другое, что удерживало её на этом свете.

Нить касается её виска, и Сенчи чувствует, как это воспоминание вытягивается из неё. Тёплый вес Торы на коленях, запах её шерсти, мурлыканье, которое слышалось только по ночам, – всё уходит в серебристую нить. И вместе с ним уходит последняя боль.

Сенчи открывает глаза. На её щеке – мокрая дорожка. Она не заметила, когда заплакала.

– Ты плачешь, – говорит ёкай, и в его голосе звучит что-то, похожее на удивление. – Но ты не чувствуешь боли. Почему?

– Не знаю, – шепчет Сенчи. Она проводит рукой по лицу, стирая слёзы. – Может быть, тело помнит то, что уже забыл разум.

Ёкай смотрит на неё, и его нити медленно втягиваются обратно в пальцы. Серебристый свет в пещере становится тусклее, словно он устал.

– Довольно на сегодня, – говорит он. – Если продолжать, ты станешь пустой.

Сенчи хочет возразить, но чувствует, что он прав. Внутри неё действительно стало слишком тихо. И эта тишина – не та, что приносит покой. Это тишина пустого дома, в котором когда-то жили люди.

– Я потеряла что-то важное, – говорит она. – Не только боль. Я потеряла часть себя.

– Да, – говорит ёкай. – Я предупреждал.

– Я не жалею, – быстро говорит она, и понимает, что это правда. Не потому, что она сильная. А потому, что в её памяти больше не осталось того, что могло бы вызвать сожаление. Воспоминания, которые могли бы её удержать, исчезли.

Ёкай молчит. Потом протягивает руку и касается её щеки – там, где только что была слеза. Его пальцы холодные, но не пугающие.

– Ты первая, кто возвращается, – говорит он. – Обычно люди приходят один раз, отдают свою боль и уходят, чтобы никогда не вспоминать об этом месте. Но ты приходишь снова. И снова. Ты хочешь забыть всё.

– Я хочу быть свободной, – отвечает Сенчи.

– Свобода – это не пустота, – говорит ёкай. – Свобода – это когда есть что терять, но ты остаёшься собой.

– А ты? – спрашивает она. – Ты свободен?

Он убирает руку, и его лицо снова становится непроницаемым, серебряным, чужим.

– Я – нить, – говорит он. – Я связан с этим местом, с этой паутиной, с каждым воспоминанием, которое я забрал. Я не свободен. Но я забыл, что значит быть свободным.

Сенчи смотрит на него, и в её груди шевелится что-то, что она уже почти забыла. Не боль. Что-то другое. Тёплое.

– Я приду снова, – говорит она. – Завтра.

– Приходи, – отвечает он. – Но запомни: у тебя осталось не больше трёх таких дней. Если ты отдашь всё, от тебя ничего не останется. Ты станешь пустой оболочкой, и даже я не смогу тебе помочь.

– Тогда я приду послезавтра, – говорит Сенчи и улыбается.

Она встаёт, и паутина под ней провожает её лёгкой дрожью. На выходе она оборачивается. Ёкай сидит в центре, и его нити тянутся к ней, но не касаются – замирают на расстоянии, словно боятся, что она исчезнет, если они прикоснутся.

– Как тебя называть? – спрашивает она. – Я не могу всё время думать о тебе как о Нитях Тьмы.

Он молчит. Долго. Так долго, что Сенчи уже хочет повернуться и уйти.

– Я не помню своего имени, – говорит он наконец. – Если ты придумаешь мне имя, я не буду возражать.

Сенчи смотрит на него – на его бледное лицо. Она думает о том, что он когда-то был человеком. Что у него была жизнь, любовь, смерть. И что он забыл всё, как сейчас забывает она.

– Я подумаю, – говорит она. – Когда приду в следующий раз.

Она выходит из пещеры, и водопад смывает с неё последние следы слёз. Стоя на берегу, она смотрит на свои руки и пытается вспомнить, как выглядит отец. В голове – белое пятно. Она пытается вспомнить лицо Мидори. Пустота. Она пытается вспомнить, как мурлыкала Тора.

Тишина.

Сенчи закрывает глаза и слушает эту тишину. В ней нет боли. Нет страха и тоски. Но есть что-то, чего она не ожидала. Там, где раньше была тяжесть, теперь зияет дыра. И в эту дыру, как в открытое окно, залетает холодный ветер.

Она сама не знает, плачет она или смеётся. Может быть, и то и другое одновременно.

В лесу, на краю тропы, её ждёт бабка Юки. Старуха сидит на пне, перебирая сухие травы, и когда Сенчи проходит мимо, поднимает голову.

– Ты ходила к нему, – говорит она. Не спрашивает – утверждает.

– Да, – отвечает Сенчи.

– Сколько уже отдала?

– Много. Почти всё.

Бабка Юки смотрит на неё долгим взглядом, и в её глазах – не осуждение, не жалость, а что-то вроде уважения.

– Ты знаешь, что он не помнит себя, – говорит старуха. – Что он когда-то был человеком. Его ещё можно вернуть.

Сенчи замирает.

– Как?

– Именем, – говорит бабка Юки. – Истинным именем, которое он забыл. Если назвать его с искренней любовью, он может обрести человечность. Но это опасно. Он может исчезнуть. Или измениться так, что уже не сможет быть ёкаем.

– Откуда вы знаете?

Старуха усмехается, и её морщинистое лицо становится похожим на кору старого дерева.

–Я видела его человеком и знала его имя. Но назвать его – значит взять на себя ответственность за то, кем он станет потом. Ты готова к этому?

Сенчи смотрит на старуху, и в её груди, в той пустоте, где раньше была боль, вдруг начинает разгораться что-то новое. Слабое, едва тёплое, но живое.

– Скажите мне его имя, – говорит она. – Пожалуйста.

Бабка Юки смотрит на неё, и в её глазах мелькает что-то, похожее на сожаление. Или на надежду.

– Хаято, – говорит она. – Его звали Хаято.

Сенчи закрывает глаза и чувствует, как это имя ложится на язык, как семя, готовое прорасти.

– Хаято, – шепчет она, пробуя его на вкус.

И далеко в пещере, в центре серебристой паутины, ёкай вздрагивает, чувствуя, как что-то касается его сущности, как нити, из которых он соткан, начинают вибрировать на новой, незнакомой ноте.

Глава 5. Превращение

Сенчи не пришла на следующий день.

Она не пришла и через день. Ёкай сидел в центре своей паутины, перебирая нити, и чувствовал, как внутри него постепенно закипает что-то, чему он еще не мог подобрать названия. Беспокойство? Нет, он не беспокоился. Он вообще ничего не чувствовал последние четыреста лет, кроме голода и редкого насыщения. Но сейчас, когда в его теле жили воспоминания Сенчи – её боль, унижения и потери, – он вдруг понял, что эти чужие чувства прорастают в нём, как семена в мёртвой земле.

Он помнил, как её отец впервые ударил её. Помнил вкус крови во рту, хотя это была не его кровь. Помнил холод воды, в которую бросили Тору, хотя он никогда не держал в руках живого существа. Он помнил её слёзы, которые она прятала, и её смех, который она тоже прятала, потому что смеяться в той деревне было так же опасно, как плакать.

И он ждал.

На третий день она пришла.

Сенчи вошла в пещеру, когда солнце уже клонилось к закату, и её шаги были тихими, но уверенными. На ней было новое кимоно – не то, старое, выцветшее, а синее, как глубокое небо перед грозой. Волосы она распустила, и они падали на плечи тяжёлой чёрной волной. В руках она держала узелок с чем-то, что пахло рисом и травами.

– Я принесла еду, – сказала она, останавливаясь на краю паутины. – Не знаю, едят ли ёкаи человеческую пищу, но подумала, что тебе, возможно, захочется составить мне компанию.