Олли Улиш – Паутина забвения (страница 1)
Олли Улиш
Паутина забвения
Глава 1. Деревня на краю света
Горная деревня Такири много веков назад родилась в тени и так и не научилась тянуться к солнцу.
Дома здесь жались друг к другу, словно боялись. Лес, обступивший их со всех сторон, грозился забрать каждого, кто осмелится отойти слишком далеко. Крыши покрывались мхом, тропы между рисовыми полями утопали в грязи, а воздух пах сыростью и прелыми листьями. Жители говорили шёпотом, смеялись редко, а если смеялись – тут же оглядывались, словно стыдились собственного голоса. В Такири не любили громких звуков. Здесь считали, что любое лишнее слово привлекает внимание тех, кто обитает в лесу.
Тем сложнее жилось Сенчи, которая никогда не умела молчать.
Её голос – звонкий, слишком живой для этой глухой деревни – разносился над полями, когда она работала, и над рекой, когда стирала бельё, и даже над кладбищем, куда иногда приносила цветы на могилу матери, хотя давно поняла, что там некому её слушать. Люди оборачивались, качали головами, и мальчишки бросали вслед камешки – не больно, скорее для порядка. «Тише, Сенчи, тише, – говорили они. – Накликаешь беду».
Она не кликала. Беда сама находила её.
В тот день, когда началась эта долгая история, Сенчи стояла на краю деревенского праздника Осеннего Равноденствия и чувствовала, как чужое внимание впивается в её спину тысячами иголок. Праздник справляли у главного храма, у подножия старой криптомерии, к стволу которой были привязаны бумажные ленты с молитвами. Женщины в выцветших кимоно расставляли на подносах рисовые лепёшки, мужчины пили сакэ из маленьких чашек, и даже воздух, казалось, сделался тише обычного – из уважения к богам или из страха перед ними.
Сенчи пришла с отцом, потому что он велел.
Отец пил уже второй день. Она видела это по его глазам – мутным, с красными прожилками, которые делали его лицо похожим на старую маску. Он держался за её плечо сильнее, чем нужно, и его дыхание отдавало перебродившим рисом. Сенчи шла рядом, чувствуя, как тяжесть его тела давит на неё, и думала о том, что когда-то этот человек носил её на руках и она смеялась, запрокидывая голову, чтобы видеть небо.
Теперь она смотрела только под ноги.
– Твоя мать… – начал он, когда они остановились у края площади. Его голос звучал как скрип несмазанной двери. – Твоя мать в этот день всегда пекла лепёшки с красной фасолью. Помнишь?
– Помню, – сказала Сенчи, хотя на самом деле не помнила вкуса. Она помнила только тепло – тепло рук матери, когда та обнимала её перед сном, жар очага, мелодию голоса, который шептал: «Спи, маленькая, спи». Воспоминания о матери были похожи на дым: чем сильнее ты тянешься к ним, тем быстрее они рассеиваются.
– Ты слишком на неё похожа, – отец посмотрел на дочь, и в его взгляде мелькнуло что-то, от чего Сенчи захотелось стать меньше, незаметнее. – Её улыбка, глаза…
Он не договорил. Отпустил её плечо, взял у проходящего торговца чашку сакэ и осушил одним глотком.
Сенчи замерла на месте.
Она натянула рукава своего старого кимоно – единственного, которое у неё было, – и попыталась слиться с толпой. Но деревенские расступались перед ней так же естественно, как вода расступается перед камнем. Кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что не замечает, и только дети, ещё не научившиеся притворству, таращились на неё во все глаза. Сенчи знала, что они видят. Дочь пьяницы. Девушка, которая слишком громко смеётся. Та, чья мать умерла от тоски – так говорили в деревне, потому что никто не мог объяснить, как можно умереть просто от того, что сердце перестало справляться.
«Она порченая», – прошептала когда-то соседка, та, что жила через два дома, и её слова, как масло по воде, растеклись по всей Такири. Сенчи тогда было пятнадцать, и она ещё пыталась защищаться, кричать, что это неправда. Но чем громче она кричала, тем плотнее смыкались вокруг неё тишина и чужие взгляды.
К семнадцати она научилась молчать. К девятнадцати – почти забыла, как звучит её собственный смех.
Праздник шёл своим чередом. Монах из храма прочитал молитву, женщины разложили угощения, и кто-то заиграл на флейте – долго, тоскливо, как ветер в ветвях. Сенчи стояла в стороне, прислонившись к стволу криптомерии, и следила за отцом. Он переходил от одной группы мужчин к другой, его движения становились всё более резкими, голос – всё более громким, и она знала, чем это закончится. Обычно он срывался на ней, когда возвращался домой. Но сегодня, на глазах у всей деревни, решил не ждать удобного момента.
– Сенчи! – Его голос перекрыл звуки флейты. – Иди сюда.
Она не двинулась с места.
Отец шагнул к ней, и несколько женщин поспешно отступили в стороны, увлекая за собой детей. Мужчины замерли с чашками в руках, и даже монах, закончивший молитву, поднял голову. В наступившей тишине каждый шаг отца звучал как удар.
– Я сказал, иди, – повторил он, остановившись в двух шагах от неё. Его лицо раскраснелось, глаза блестели, и Сенчи увидела в них то, что видела уже сотни раз: гнев, который искал выхода. – Ты что, оглохла? Или думаешь, раз мать умерла, можно не слушаться?
– Я здесь, – тихо сказала Сенчи. – Чего ты хочешь?
– Чего я хочу? – Он рассмеялся – сухо, жёстко, и смех этот рассыпался по площади, как гравий. – Я хочу, чтобы ты перестала позорить меня. Чтобы ты вела себя как полагается. Чтобы ты…
Он запнулся, и Сенчи увидела, как его взгляд меняется – от гнева к чему-то другому, более тёмному. Она знала этот переход. Он всегда предшествовал удару.
– Чтобы ты не смотрела на меня этими глазами, – выдохнул отец. – Её глазами.
Рука его поднялась.
Сенчи не зажмурилась. Она давно научилась не закрывать глаза, потому что удар, которого ждёшь, кажется менее страшным, чем тот, что приходит из темноты. Но удара не последовало. Старуха в тёмном кимоно взяла отца за запястье и отвела его руку в сторону. Она была маленькой, согнутой, похожей на сухой корень, но в её пальцах чувствовалась неожиданная сила.
– Не здесь, – сказала старуха. Голос у неё был хриплым, как шорох опавших листьев. – Не в день равноденствия. Боги смотрят.
Отец хотел что-то возразить, но старуха посмотрела на него – и он отступил. Все в деревне знали бабку Юки. Она жила на краю леса, лечила травами и, поговаривали, зналась с ёкаями. Никто не смел перечить ей, потому что никто не хотел навлечь на себя проклятие. Даже те, кто в проклятия не верил.
Отец развернулся и ушёл, не оглядываясь. Толпа снова зашевелилась, заговорила и праздник потекла дальше, как ни в чём не бывало.
Сенчи осталась стоять у дерева, чувствуя, как дрожат её пальцы, и не зная, благодарить старуху или бояться её.
– Ты слишком яркая для этого места, – сказала бабка Юки, когда они остались одни. Она смотрела на Сенчи не как на порченую или безумную, а как на странную вещь, которую нужно разглядеть. – Я давно за тобой наблюдаю. Ты горишь изнутри. Это видно даже сквозь кожу.
Сенчи ничего не ответила. Она не знала, что сказать. Никто никогда не говорил с ней так – не осуждая, не жалея, а просто констатируя факт.
– Если станет совсем невмоготу, – старуха кивнула в сторону леса, – иди за водопад. Там есть пещера. Тот, кто в ней живёт, забирает боль.
Она не стала объяснять, кто этот «тот». Развернулась и ушла, оставляя за собой шлейф запаха сухих трав и чего-то неуловимого, как сон на рассвете.
Сенчи смотрела ей вслед. Внутри неё шевельнулось что-то, похожее на надежду.
––
Она вернулась домой, когда солнце уже село и в деревне зажглись редкие огни.
Дом, который когда-то был крепким, теперь кренился на один бок, будто и он устал держаться. Сенчи вошла внутрь, не зажигая лампы. В темноте она слышала дыхание отца – тяжёлое, пьяное, с присвистом. Он спал, раскинувшись на циновке, и во сне его лицо выглядело почти безмятежным.
Она села у очага, в котором давно не горел огонь, и уставилась на свои руки. Руки в мозолях, с обломанными ногтями – руки крестьянки. Но ещё они умели рисовать. Она скрывала это ото всех, даже от отца. По ночам, когда он засыпал, она брала уголёк и водила им по обрывкам бумаги, по деревянным дощечкам, по внутренней стороне своих ладоней. Она рисовала не то, что видела, а то, что чувствовала. Тяжёлые ветви, которые гнутся, но не ломаются. Тонкие нити, которые тянутся от сердца к сердцу. Лица, которых она никогда не встречала, но которые казались ей знакомыми.
Сегодня она вспомнила лицо бабки Юки. И лес за её спиной. И водопад.
– Забирает боль, – прошептала Сенчи, пробуя эти слова на вкус.
Отец заворочался во сне, что-то пробормотал – может быть, имя матери, может быть, просто ругательство. Сенчи смотрела на него, и в груди у неё не было ни гнева, ни жалости. Только тяжёлая, выжженная усталость. Она носила её в себе так долго, что уже не помнила, какой она была без этого камня.
Она поднялась. На цыпочках прошла к двери, накинула на плечи старую накидку, сунула за пояс кривой нож, который когда-то подарил ей странствующий торговец. Остановилась на пороге, обернулась.
Отец не проснулся.
Ночь встретила её холодом и звёздами. Деревня спала – крепко, сном людей, которые не сомневаются, что утро наступит, а с ним наступит и привычная жизнь. Сенчи шла по главной улице, и её шаги казались ей оглушительно громкими, хотя на самом деле они тонули в шелесте листьев и далёком шуме реки.