Олли Улиш – Невеста хромого льва (страница 1)

Невеста хромого льва

Пролог

Кассиан де Вольф не верил в справедливость войны. Он верил в выгоду.

Третий год тянулась пограничная распря между королевством Вальден и мятежными баронами Восточной марки. Формально — за право сбора пошлин на Большом тракте. На деле — за землю, амбары и каждую деревню, которая могла прокормить солдат. Кассиан знал это, потому что его отец, старый герцог, научил главному: «Война — это торг. Только вместо монет — кровь, и размениваться тут надо умело».

Двадцать два года, шесть кампаний, три осады, двенадцать убитых им лично офицеров противника. Кас воевал с той отстранённой жестокостью, которая у стариков называется доблестью, а у молодых — даром. Он не ненавидел врага. Просто был отлично подготовлен. Быстрее резал, точнее колол, хладнокровнее оценивал местность. В лагере его уважали, в замке боялись, а он сам считал, что война — это грязное, но нужное ремесло. Как бойня. Как выделка кожи.

Отвратительно. Но прибыльно.

Осенняя кампания обещала быть короткой. Мятежные бароны зажали свои силы в излучине реки Ворн, и Кас повёл авангард в обход, чтобы ударить с тыла. Он любил такие манёвры — стремительные, дерзкие, когда всё висит на волоске, а победа пахнет мокрой глиной и утренним туманом. Три сотни всадников, он сам во главе с поднятым мечом. Хороший день, чтобы победить.

— Держать строй! — крикнул он, и голос не дрогнул.

Лощина была ошибкой. Кассиан понял это, когда воздух разрезал первый свист — катапульты противника работали слишком точно для такого расстояния. Кто-то продал карту. И это были свои. Мысль мелькнула и погасла, потому что следом взорвалась земля.

Удар швырнул его в седле. Конь встал на дыбы, закричал — именно закричал, по-человечески высоко и жалобно, — и рухнул на левый бок, придавив ногу Каса к каменистой почве. Боль пришла не сразу. Сначала была вспышка — белая, ослепляющая, — а потом тишина. Такая полная, будто кто-то выключил звук. Кассиан увидел, как солдаты разбегаются, как падает рядом его знаменосец с пробитым горлом, как небо медленно затягивается дымом. И только потом опустил взгляд.

Ноги ниже колена не было.

Она лежала в трёх шагах — сапог всё ещё на ней, шнуровка цела, даже шпора блестит. Кость торчала из рваной плоти белым обломком, как сломанная ветка после бури. Крови было так много, что она пропитала плащ, кольчугу, даже землю вокруг, превратив глину в чёрное месиво. Кассиан подумал с удивительной ясностью: «Интересно, сколько в человеке крови. Наверное, ведро. Может быть, два».

Потом ясность кончилась.

Он закричал — не от боли (та пришла позже, огромной волной), а от унижения. Герцог Вольфхолла, лучший меч королевства, победитель трёх осад, лежит в грязи, придавленный дохлой лошадью, и смотрит на свою собственную ногу, как кусок мяса на бойне. Это было неправильно. Это было ужасно и так обидно, что он заорал, захлёбываясь слюной, и бил кулаком в бок мёртвого коня, пока кто-то не оттащил его.

— Ваша милость! Ваша милость, не двигайтесь!

Реджинальд. Откуда здесь Реджинальд? Дворецкий должен был сидеть в замке, варить пиво и считать свечи. Но он был здесь — в грязной дорожной одежде, с окровавленными руками, и уже рвал рубаху на жгуты.

— Потерпите, — сказал старик ровно, хотя руки тряслись. — Потерпите, сейчас перетянем.

Кас не помнил, как его тащили. Только отдельные моменты: небо, потом деревянный настил повозки, чей-то голос: «Рана выше колена, кость раздроблена, надо резать». Потом темнота.

Он выплыл из неё через три дня, а может, через неделю — время спуталось, как скрученная верёвка. Над ним склонился Реджинальд, уже чистый, выбритый, в привычном чёрном камзоле. Глаза слуги были красными, но голос — ровным, как всегда.

— Ваша милость. Вы в Вольфхолле. Лекари сделали всё, что могли. Вы живы. Всё остальное — поправимо.

Кас не ответил. Он медленно приподнялся на локтях — голова закружилась, в ушах зашумело — и посмотрел вниз, туда, где под тонким шерстяным одеялом угадывалось тело. Одеяло было ровным. Слишком ровным. Левая нога кончалась там, где раньше начиналась икра, — и дальше была только пустота. Пустота под одеялом, и ещё большая внутри. Там, где раньше было «он — воин».

Он не закричал. Не заплакал.

Он просто сидел и смотрел на свою культю, обёрнутую бинтами с желтоватыми пятнами сукровицы, пока Реджинальд не вышел за лекарем. А потом, когда комната опустела, сжал зубы так сильно, что хрустнула челюсть, и с размаху ударил кулаком в стену — раз, другой, третий, пока костяшки не разбились в кровь, оставляя на тёсаных камнях тёмные пятна.

Война кончилась. Для него она кончилась здесь, в этой постели, под одеялом и страшной пустотой там, где должна была быть нога.

Он выжил.

Но мир больше не будет прежним.

Глава 1. Письмо из замка

Дом барона Эдгара Морвуда пах кислыми щами и отчаянием.

Элинор поняла это в тот миг, когда переступила порог кухни. Было ранее утро. Она шла босиком, в застиранной рубашке, с распущенными волосами и единственной мыслью: «Сегодня надо доесть вчерашнюю кашу, потому что новой не будет». Запах въелся в доски, в шторы, даже в молитвенник над дверью — дар покойной бабки, единственная вещь, которую ещё не успели продать.

Отец сидел за столом с пустой кружкой. Он всегда сидел с кружкой горячей воды по утрам, а по вечером пил что покрепче — с тех пор как вернулся с войны с больными лёгкими и привычкой заливать боль дешёвым элем. Элинор уже не просила его взять себя в руки. Она просто наливала ему воду, ставила хлеб (если был) и шла доить козу, которая, по иронии судьбы, кормила лучше, чем все баронские угодья за последний год.

— Дочка, — окликнул он её, когда она уже взялась за дверную скобу. — Ты слышала? Гонец из столицы пришёл. Привез письмо на имя твоей матери.

Элинор замерла.

Гонец из столицы — это было так же невероятно, как снег в июле или новый камзол на отце. Кому могло понадобиться писать в их забытую богами дыру, где даже сборщики налогов появлялись не чаще одного раза в полгода, потому что брать всё равно было нечего?

— И что пишут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю. Мать в спальне, плачет. — Он помолчал. — Может, дядя умер и оставил наследство.

Дядя не умер. И наследства не было.

Элинор нашла мать в маленькой комнате на втором этаже — той самой, где когда-то висели фамильные портреты, а теперь зияли гвозди в стене. Леди Морвуд сидела на краю кровати, сжимая в руках лист плотной бумаги с сургучной печатью. На печати был изображен волк — герб Вольфхолла.

— Мама? — Элинор опустилась рядом. — Что случилось? Нас выселяют? Требует сразу весь долг?

Мать покачала головой. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась — той странной, испуганной улыбкой, когда человек не знает, плакать ему или смеяться.

— Читай, — прошептала она и протянула письмо.

Элинор взяла лист. Бумага была дорогой — с водяными знаками, плотная, чуть шершавая. Такие не продают на рынке, их привозят из заморских мастерских. Почерк — каллиграфический, с завитушками:

«Леди Элинор Морвуд, дочери барона Эдгара Морвуда из Вестхолла.

Именем герцога Каса де Вольф, повелителя Вольфхолла и земель Восточной марки, вы приглашены к участию в отборе невест. Отбор продлится один месяц в родовом замке герцога. Участие подразумевает проживание, содержание и оплату дороги. Девушка, которая покорит сердце герцога станет герцогиней Вольфхолл.

Прибытие — до первого снега.

С уважением, Реджинальд Олдкотт, дворецкий Вольфхолла».

Элинор перечитала письмо трижды. Потом четвёртый раз — на всякий случай.

— Это ошибка, — сказала она твёрдо. — Нас забыли вычеркнуть из списков. Или перепутали с другой Элинор. Мы — даже не бароны по-настоящему, отец проиграл титул в кости вместе с деревней. Какая невеста? Я не умею танцевать, у меня одно платье на выход, и я никогда в жизни не держала в руках веера.

— Научишься, — мать вытерла слёзы и вдруг стала жёсткой, собранной, совсем не похожей на ту женщину, которая плакала минуту назад. — Ты поедешь. Это не обсуждается.

— Но…

— Элинор. — Мать взяла её за руки. — Посмотри на этот дом. Посмотри на отца. Через месяц приедет сборщик налогов, а у нас нет даже серебряной ложки, чтобы откупиться. Земля никуда не годится, коза старая, долги такие, что нас скоро отправят по миру. Всех троих. Даже если мы продадим последние штаны отца — уже ничего не спасет.

— Я знаю. — Элинор опустила голову. — Но герцог… он же хромой. И жестокий. Говорят, его первая невеста сбежала и умерла при странных обстоятельствах.

— Говорят, что король — свинья, но это не мешает ему править. — Мать вздохнула. — Дочка, я не отправляю тебя в объятия чудовища. Я отправляю тебя на месяц, чтобы увидеть все своими глазами. Всего на месяц. Если не выиграешь — вернёшься, и мы придумаем что-то ещё. Но если не поедешь совсем — мы точно пропали.

Элинор молчала. В окно било бледное осеннее солнце, высвечивая трещины на штукатурке и пыль на подоконнике. Дом умирал — она чувствовала это в каждой половице, каждой прогнившей балке. И она умирет вместе с ним — тихо, незаметно, в застиранных рубашках и с запахом кислых щей.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду.

Мать обняла её и заплакала снова — расслабив плечи, почти со вздохом облегчения. А Элинор смотрела на печать с волком и думала о том, что герцог Вольфхолла, наверное, даже не знает, как пахнет дом, где нет денег на дрова и последнюю курицу зарезали на именины.