Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 64)

— А всё-таки приглядись, — зашипел Фарух, подступая, и пакари в его руках тоже зашипел и оскалился. — Ты Дани, и ты приходил к Дому Песка и Золота трижды. Первое — тебя обвинили в том, что бык охромел. Тогда я узнал быка: он был мой, один из тех, которых водят в храм на праздники. Я подарил его одному из советников как раз потому, что бык повредил колено и стал плох. Советник продал его, и бык сменил трёх хозяев, прежде чем попал к человеку, который решил тебя обвинить. Тогда ты клялся, что будешь вечно мне благодарен, Дани. Второе…

Пастух отступил на шаг, глядя с недоверием и удивлением.

— Второе, ты уснул, и быки ушли в поля. Это тяжкий проступок, но тебя наказали не сильно, чтобы ты мог выплачивать долг. Ты ещё благодарил меня за милость.

— Да как же! — воскликнул пастух. — Так избили, что и не встать, вот уж милость!.. Да кто ты такой? Быть не может, чтобы наместник!

— А ты погляди лучше, — сказал Фарух, вскинув голову.

Пастух вгляделся в его лицо, перевёл взгляд на руки, не знавшие труда, затем на ноги. Охнув, упал на колени и распростёрся на земле.

— Не гневайся, о Светлоликий! — взмолился он. — Разве же я мог знать, разве мог поверить? В твоём дворе и глаз нельзя поднять. Я знаю, какова там земля, и помню лавку, на которой лежал, когда меня били палками — а твоего лица не запомнил… Не гневайся!

Фарух глядел свысока, сощурясь, и губы его чуть подрагивали в торжествующей улыбке. Он, казалось, забыл, что стоит не на белых ступенях Дома Песка и Золота, а на жидком ковре иссушенных зноем трав, и перед ним клонят головы только быки да бедный юноша, приставленный следить за ними.

— Встань! — обратился Поно к пастуху, но тот не посмел двинуться.

— Говори, где бык, — велел наместник. — Кому ты его отдал?

— Вчера, когда день близился к вечеру, музыкант явился сюда, — забормотал пастух. — Я слышал от людей, его бросили в колодец — должно быть, ты его отпустил, о мудрейший из мудрых?..

— Я спросил тебя и жду ответа, а ты смеешь задавать вопросы?

— Позволь ему встать! — вмешался Поно. — Ты не позволяешь людям глядеть на твоё лицо, а потом дивишься, что тебя не узнают. Пусть он встанет. Может, ты привык толковать с чужими спинами, а я не привык!

Фарух замолчал, только сощурился сильнее и раздул ноздри. Помолчав, кивнул:

— Встань, Дани, и отвечай: что было вечером?

Пастух, дрожа, поднялся. Он отводил взгляд и всё подгибал колени, будто собирался вновь упасть, и был так несчастен, что Поно пожалел о своей просьбе.

— Музыкант явился, — повторил пастух. — От озера полз туман, я и не видел, откуда он… Вот будто никого, я только на миг отвернулся — мой пёс завыл, и он… Белый, весь белый, как туман, а на груди след от ножа, вот тут, против сердца, и одежды в крови. И глядит так печально, что у меня слёзы на глаза навернулись, а потом стало мне страшно, так страшно! И пёс убежал!..

— Успокойся, — сказал ему Фарух. — И говори, что дальше.

— Я спросил, что случилось, а он не ответил. Только сказал: если кто придёт за быком, пусть знают, он просит прощения. Ещё сказал, чтобы я дал тому человеку другого быка взамен. Я на миг отвернулся, взглянул на стадо, сказал: и какого быка я дам, если все чужие, — а их уже нет, ни музыканта, ни его быка. Ладно он-то, а бык чёрный, большой, такого и в тумане не вдруг потеряешь! Неладное дело, неладное… Неужто мертвец приходил?

— Вот как! — воскликнул Поно, упирая руки в бока. — За ним пошли, чтобы выручить, а он сбежал, как трусливый пёс… Прощения смеет просить. Не будет ему прощения!

И он указал пальцем.

— Мы возьмём вон того быка, серого, с пятнами. Это Вахи, я приехал на нём в город.

— Ты? — спросил пастух с любопытством, на миг позабыв о страхе, но тут же отвёл глаза. — Не смею спрашивать, не гневайтесь! Быка привели стражи, велели стеречь до суда, пока разбираются. Один торговец сказал, то его бык… Но если тебе, о Светлоликий, угодно его взять, кто я таков, чтобы спорить!

— Мы возьмём его, — кивнул Фарух.

Поно подошёл к быку.

— Помнишь меня, Вахи? — спросил он, и бык, качнув головой, тепло дохнул ему в ухо, тронул мягкими губами. — Идём, Вахи, идём! Давай, давай!

— Нам нужна и повозка, — сказал Фарух.

— Какая ещё повозка? Садись, да поедем.

— Ты хочешь, чтобы я упал и сломал шею? Добудь мне крытую повозку, или я с места не сойду!

— Ну и не сходи, а я еду за сестрой.

Пастух глядел, расширив глаза, и Фарух гневно велел, указав на землю:

— Подставь мне спину! Что глазеешь?

Тот поспешил исполнить приказ. Светлоликий привстал было, сжимая пакари, но тут же пошатнулся и спрыгнул на землю. Пакари завизжал, выворачиваясь, и Поно протянул руки, чтобы его забрать.

Фарух попытался влезть в другой раз. Покачиваясь на спине пастуха, он всё примерялся, примерялся и воскликнул с досадой:

— Как же сесть, если не за что держаться? Как ехать на этой кривой спине?

— Так я сяду первый, возьмёшься за меня, — сказал ему Поно. — Только не знаю, как держать ещё и зверя…

— Музыкант возил его в сумке, — с трудом, задыхаясь под весом наместника, проговорил пастух.

Поно так и поступил. Он сел, и тогда Фарух кое-как умостился позади, вцепился в него и тут же начал тянуть то влево, то вправо.

— Сиди ровно! — велел Поно. — У Вахи спина широка, хоть спи — стыдно с неё падать. Только попробуй меня уронить, я тогда уеду один.

— Ладно же, — сказал Фарух. — А теперь слушай, Дани. Мы не договорили. Я помню, с чем тебя привели в третий раз: опять не уследил за быками.

Он умолк и молчал достаточно долго, чтобы пастух понял, что от него ждут ответа.

— Так меня ведь избили, — с обидой и болью сказал он тогда. — Я и стоять не мог, не то что глядеть за стадом, а отлежаться не дали. Иди, говорят, работай, а каков из меня работник? Вот и не уследил. Всё отняли в уплату долга, и того мало: отдавать до конца дней. Вот она, моя жизнь, вся уж отдана! Ничего в ней больше не будет — ни дома, ни жены, только голод да труд. О чём мечтал, ничего не исполнится. Вот она, твоя милость, вот она, милость Великого Гончара!

Поно ждал, пастуху достанется за дерзость, ведь не только Светлоликого упрекнул, а и самого Великого Гончара! Но Фарух неожиданно сказал:

— Я прощаю твой долг. Прощаю за то, что помог нам, и дом тебе вернут, но не теперь, а когда я возвращусь. Держи пока.

Стянув ожерелье с серебряными пальцами и медными ногтями, он бросил его на землю. Пастух, опешив, стоял, а затем поклонился, прижимая руки к груди, и воскликнул:

— Да будет лёгким ваш путь, да убережёт вас Великий Гончар!

— Да будет он добр и к тебе, — откликнулся Поно.

Он хлопнул быка по шее, и тот пошёл, ступая неторопливо. Поно ещё оглядывался раз или два — пастух всё стоял, глядя им вслед, и серебро так и лежало в пыли у его ног.

Глава 19. Ньяна

Меж землёй и небом встала стена дождя. Великий Гончар выплеснул грязную воду, и всё стало серым: и поля вдоль реки, и сама река, и далёкие деревья, и воздух. Быки шли быстрым шагом, и дождь не отставал, ступая впереди и позади, и по сторонам дороги, вбивая тысячи водяных копыт в размокшую землю, и его тяжёлое дыхание заглушало голоса и скрип колёс.

В этот час, тёмный, хотя ещё не вечерний, кочевники въехали в Ньяну, чтобы переждать непогоду. Из-за дождя их встретили без почестей.

Гонец упредил городского главу, Нгако, и тот ждал гостей: подготовил свой дом и дома работников, чтобы наместник и его приближённые отдохнули. Кочевникам отдали дом быков и телег, а странников, что нашли там приют в этот час, выставили вон.

Тот, кто выдавал себя за наместника, заперся в покоях, едва сошёл с повозки. Бахари сам отнёс ему еду и питьё.

— Светлоликий Фарух нездоров, — сказал он, вернувшись. — Великие Брат и Сестра исцелят его. Светлоликому легче от их присутствия, но он не стал задерживать их в Доме Песка и Золота. Светлоликий Фарух, отец земель — истинно отец! — печётся о людях, оттого не воспрепятствовал Брату и Сестре идти и нести им счастье. Он пошёл с ними и сам, ведь разделить дорогу с богами — честь и для отца земель… Ты добрый хозяин, Нгако, и хорошо нас принял. Достаток твой приумножится!

Нгако, невысокий, лоснящийся, едва свёл руки на животе. Он тяжело выдохнул — это означало поклон — и посмотрел на брата и сестру с почтением и тревогой. Взгляд его перешёл к Нуру, сидевшей подле них, задержался на срезанных надо лбом волосах.

— Не приставить ли к дорогим гостям моих работников и работниц? Они расторопнее…

— Им нравится эта, — оборвал его Бахари и недобро поглядел на Нуру, а она ответила ему улыбкой.

Дом городского главы был низок и широк, как он сам. Неровные стены, подкрашенные белой глиной, кое-где протёрлись до желтизны. Перегородки, делившие дом на части, доходили до груди, пёстрые, узорные, рыже-синие, и видно было, как ходят работники, внося еду и унося пустые миски. Тростниковая кровля смыкалась над головой, а белый пол укрывали плетёные ковры, узкие и яркие.

Нуру сидела на длинной скамье меж братом и сестрой, высоко держа голову и крепко сжимая зубы, чтобы не дрожать. К ним не придвинули жаровню — богам неведомы людские слабости, а о Нуру никто не подумал. Тёплого питья не поднесли, еды не дали. В серой одежде, запятнанной кровью Мараму и насквозь вымокшей от дождя, она сидела, радуясь каждому дуновению тёплого воздуха, но сквозняков дожидалась чаще. Её соседи были холодны. От таких не согреешься.