Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 65)

Каменный человек сидел у стены. Стулья были ему малы, лавка не выдержала. Ему дали циновку с подушками и оставили так, в стороне от всех. Никто не подходил к нему.

Йова, предводитель кочевников, тоже был здесь. Он сидел рядом, пил вино, не пьянея, только всё больше щурил глаза да всё чаще разворачивался к Нуру, наваливаясь грудью на стол. Ему она улыбалась тоже. Нгако, хозяин, поглядывал с недоумением, но спрашивать ни о чём не решался.

— Довольно! — воскликнул наконец Йова, ударив по столу ладонью, и разговоры, без того негромкие, стихли. — Дай мне её, Уту, или скажи, почему не можешь дать. Я вырастил вас! Я служил вам, берёг от всякого зла — мой народ служил вам столько времён, что и не упомнить. И вот появляется девка, лепит из меня дурня, наших братьев убивают, а ты говоришь её не трогать? Их убили, Уту! Тех, кто тебе верил…

Бахари вскинул руку, но Йова не заметил. Нгако, утирая проступивший на лбу пот, переводил тревожный взгляд с одного на другого. Видно, не понимал, о чём речь, и Бахари хотелось бы, чтобы так и оставалось.

Уту поднялся не спеша.

— Твой народ верил столько времён, а ты уже теряешь веру, Йова? — спросил он. — Разве наши обещания не исполняются? Разве твой народ не идёт к величию? Союз с наместником заключён, и каменный человек покорился нам. Какие ещё доказательства тебе нужны, чтобы не сомневаться в нас?

— Отдай мне лживую девку! Пусть ответит за каждого убитого брата. И как вышло, что вы двое не указали на неё раньше? Как в вас не сомневаться после такого?

— Подумай, Йова, как это вышло, — тихо и недобро сказал Уту. — Подсказать? Лишь тех, кто силён, мы поведём. Ты думаешь, мы не знали, как будет? Знали и испытывали вас. Убиты слабые, и нечего о них жалеть. Твой народ был избран потому, что он силён. Мы хотим видеть эту силу, а вы, видно, решили, что уже всё получили и теперь можете сидеть и жиреть, проводить дни в доме забав и хлестать вино! Чем вы тогда лучше прочих?

Нгако поднёс руку к горлу и шумно сглотнул.

— Мой народ служил вам, — с обидой сказал кочевник. — Ведь ты помнишь их, всех и каждого, разве нет? А теперь готов нас оттолкнуть?

— Я помню всех и каждого, но веду не всех, а только вас. Вам не помогут чужие заслуги — только ваши. И что я вижу? Лень, сомнения, непокорность… Сейчас я прощу тебя, Йова. Я знаю: это говорит вино, не ты. Но если продолжишь сомневаться в моих решениях, я начну сомневаться в своём выборе, и это тебе не понравится.

— Я отдал вам всё, — сказал Йова, поднимаясь. — Делал всё и не сомневался. Что ж, может, я не так умён, чтобы понимать замыслы богов, но я тебя услышал, Уту. Пойду к братьям, моё место там.

— Иди. Расскажи им, что узнал.

Йова ушёл, по пути ударив кулаком по глиняной перегородке — работница, застывшая за ней, ахнула, — и Уту проследил, как он уходит, и лишь тогда сел на место.

— О Великие Брат и Сестра, — вкрадчиво начал Бахари. — Порой я жалею, что не принадлежу к избранному народу. Кочевникам выпала честь вам служить…

— О, служить нам может каждый, — холодно улыбнулся Уту. — Уведите каменного человека в один из домов. Мы скоро придём поговорить с ним. Наша работница так весела — должно быть, его обрадует её веселье.

И он, обернувшись к Нуру, поглядел на неё. Прежде она дрожала от холода, но от этой улыбки промёрзла до костей, даже двинуться не смогла, даже вздох застыл в груди, — но всё же Нуру не опустила глаз. Она решилась на что-то — может быть, на глупость, но разве не глупо и ждать, что чудо её спасёт?

— Говорят, я служу Творцам, — сказала она не торопясь. — Что же, может быть, это правда. Но что вы знаете о Творцах? Только то, что им не по нраву Подмастерья, — ничего больше. Только то, что мы по-разному толкуем волю Великого Гончара.

Окинув взглядом притихший зал, она продолжила:

— Но если пришли новые боги, придёт и новый порядок. Не станет ни Творцов, ни Подмастерьев. Вы ничего не знаете о том, на чьей я стороне и чего мы хотим.

— Пустые слова! — воскликнул Бахари. — Ты хочешь спастись и будешь лгать, но сказать тебе нечего!

— Йова встречал меня в Таоне, в доме забав, — сказала Нуру. — Знаешь, как я оказалась там и почему только разносила вино, но не работала? Имара, хозяйка дома, служила Творцам. Если сумеешь поговорить с ней однажды — убедительно поговорить, — она подтвердит мои слова.

— Вы работали вместе. Какой тебе прок её выдавать?

— Какой прок? Она действовала не по уговору и совершила ошибку. Имара больше нам не нужна.

Бахари смотрел недоверчиво и хмуро, обдумывая, о чём ещё спросить, но Уту вмешался.

— Довольно, — сказал он. — Я велел тебе ни с кем не говорить без нашего позволения, работница, и ты будешь наказана. Почему каменный человек ещё здесь?

Бахари дал знак, и его люди подняли Сафира — взяли под руки по двое, кряхтя от натуги, и он кое-как встал и, с трудом обернувшись, посмотрел на Нуру. Она ответила твёрдым взглядом.

Его увели. Хозяин молчал, жуя губы, и тревожно помаргивал. Он, видно было, хотел что-то сказать, но не решался. Люди рядом с ним — помощники, знатные горожане — оставили еду. Руки замерли над блюдами, куски прожёвывались спешно, чаши опустились. В городе ещё долго будут шептаться о том, что они услышали теперь.

Брат и сестра уже поднялись и приказали Нуру встать, уже направились к выходу, когда снаружи раздался шум голосов, а потом крик:

— Справедливости!.. О Светлоликий, взываю к тебе, услышь меня!

Бахари, сведя брови, подошёл к двери. Брат и сестра встали за его спиной. Стоя меж ними, Нуру увидела мокрый тёмный двор. Его обступали дома. Тусклый свет ламп и жаровен, пробиваясь сквозь неплотно прикрытые двери и откинутые ставни, не разгонял мрак, лишь рассыпался искрами на воде. Шёл дождь — спокойный, долгий дождь, — и на земле под дождём распростёрся человек.

— Справедливости! — пробормотал он, поднимая лицо, и вновь опустил поспешно. — О Светлоликий, молю!

— Кто посмел тревожить Светлоликого в этот час? — гневно спросил Бахари. — Кто посмел сделать это теперь, когда он нездоров? Приди к городскому главе в день суда, и твоё дело решат.

— О нет, нет, моё дело не таково! Это я… Каменный человек мой! Светлоликий Фарух обещал, что разберётся и даст награду, и я ждал, но Светлоликий уехал, а совет не стал разбираться с этим делом и велел мне ждать. А сколько ждать?

— Сколько нужно…

— Нет, нет, прошу, дослушайте! Я узнал от пастуха, что моего быка, на котором везли каменного человека, присудили отдать кому-то другому. Так дело решено? Но где справедливость, я остался без быка и без награды! Я разорён! О, горе мне…

— Вышвырните его, — велел Бахари и отошёл, пропуская людей. — И за то, что посмел тревожить покой Светлоликого, пусть получит свою награду. Что же, любой бродяга может пробраться в твой дом, Нгако? За этим не следят?

Он недобро посмотрел на хозяина, и тот застыл с полуоткрытым ртом, тараща глаза и издавая невнятные звуки.

Просителя уже подняли с земли и потащили прочь. Грязный, промокший, он извивался в чужих руках, силясь освободиться, и выкрикивал:

— Справедливости!.. Справедливости!.. Раз так, сам найду, кому отдали быка, и возьму своё!

Нуру показалось, что время застыло, а разум её стал острее, чем всегда. Торговец, говорил Мараму. Торговец служил Творцам и ездил в Таону, в дом забав. Он знал Имару, а ещё собирался жениться. О, сколько торговцев ездит по этим землям — но, может быть…

— Стойте! — повелительно сказала она и шагнула вперёд, и так прозвучал её голос, что стражи и вправду замерли на мгновение, но тут же посмотрели на Бахари.

— Это Шаба, — продолжила Нуру. — Прислужник Творцов.

Она вышла под дождь, вскинув голову и расправив плечи. Повинуясь знаку Бахари, Шабу поставили на колени. Он заревел, пытаясь вырваться, а когда не удалось, воскликнул:

— Что ты несёшь?

— Это он привёз меня к Имаре. Разве не так, Шаба?

— Я не знаю, о чём ты!

— Ведите его в дом, — велел Бахари. — Не в главный, не будем портить гостям ужин.

Шабу потащили. Он упирался, скользя ногами по мокрой земле. Бахари кивком приказал Нуру идти следом и пошёл сам. Брат и сестра, переглянувшись, пошли за ними.

Маленький дом принадлежал кому-то из работников: пол утоптан, стены не белены. В углу сундук, грубый, простой, а рядом круглая жаровня и ложе на бронзовых ногах. И жаровню, и ложе откуда-то принесли. Таким вещам не место в бедном доме.

Шабу усадили на пол, придерживая, чтобы не встал.

— Она лжёт! — воскликнул он. Глаза его обежали всех и остановились на Нуру. Шаба выкрикнул с ненавистью: — Девка лжёт! Я не знаю ни о каких Творцах, я и её не знаю!

— Разве? — спросила Нуру. — Ты привёз меня к Имаре, подтверди.

Бахари едва заметно качнул головой. Один из людей придвинул жаровню, и руку Шабы поднесли к огню. Он рвался и, широко раскрыв глаза, со страхом глядел на пламя, готовое коснуться его ладони.

— Говори, — приказал Бахари.

— Мне нечего…

Бахари кивнул, и двое сунули руку Шабы в жаровню. Тот закричал — крик, должно быть, разнёсся далеко. Нуру вздрогнула, но не отвернулась.

Бахари кивнул опять, и Шабе на время дали покой.

— Мне нечего сказать, я невиновен, — забормотал тот. По грубому лицу, испачканному грязью, потекли слёзы. — Мне нечего… А-а-а! Не надо! Да, да, я привёз её к Имаре!

— Так велел Хепури, ведь правда, Шаба? — спросила Нуру. — Вы с Хепури работали на Творцов.