Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 66)
— Мы не работали, не знаю, ничего больше не знаю!
Бахари кивнул.
— Нет, нет, не надо! — закричал Шаба.
Теперь его рука опустилась на уголья. Огонь затрещал. Дом наполнился смрадом горелого мяса и палёного волоса.
— Я выйду, брат мой, — сказала Хасира. — Выйду, не то не сдержусь…
Бледная сильнее обычного, она окинула Шабу жадным взглядом, раздувая ноздри, и протянула руку, будто хотела что-то схватить, но тут же подавила движение. Пальцы задрожали, сжимаясь. Рука опустилась.
— Иди, сестра моя, — согласился Уту. — Это не для твоих глаз. Я должен остаться.
Шабу отпустили. Скуля, он прижал руку к груди и взмолился, раскачиваясь:
— Воды! Дайте воды!
— Проси на коленях, Шаба, — сказала ему Нуру, припомнив, как он вёз её, чтобы продать, и как заставлял унижаться за каждый глоток. — Ползи и проси. Может быть, дадут.
Он заревел и кинулся на неё — его тут же остановили, отбросили на пол, а она не двинулась, не отступила.
— Я устал, — сказал Бахари. — Ты испортил мне ужин. Хочешь испортить ещё и сон? Говори, или давай вторую руку.
— Нет! Нет… Хорошо, я привёз её к Имаре, да, да!
— Это я уже слышал. Назови имена тех, кто работал на Творцов.
— Имара! Имара работала, да… Но я почти ничего не знал! Хепури знал, он ездил, развозил вести и что-то искал. Он даже не говорил мне, что! Он думал бросить это дело, когда выручит плату за каменного человека. Я охранял его и выполнял поручения, больше ничего! Ничего! Мне нечего больше сказать!
— Так ли это? — вкрадчиво спросил Бахари, опускаясь на колено, и потянул руку Шабы к себе.
Нуру ощутила, как кто-то обнял её за талию, и острые ногти впились в рёбра.
— Что ты устроила здесь? — прошипел Уту ей на ухо. — Идём со мной…
Он вывел её под дождь и, прижав к стене, взял за горло.
— Ты своевольна, — сказал он, и жёлтые огни разгорелись в его глазах. — Ты поплатишься…
— Я знаю, что было в Таоне, — ответила Нуру с улыбкой, хоть говорить с чужой рукой на горле было трудно, а улыбаться ещё труднее. — Знаю, кто убил городского главу и одну из девушек. Я видела. А кочевники не знают, ведь так?
— Ты… — оскалившись, прошептал Уту, и пальцы его впились в кожу. Нуру проговорила торопливо:
— Я связана с каменным человеком… Умру, к нему вернутся силы… Как думаешь, что он сделает потом?
Уту убрал пальцы с её горла и опёрся о стену. Нуру стояла в ловушке его рук. Она закашлялась, но не опустила глаза.
— Лжёшь, — прошептал Уту, принюхиваясь, будто ложь имела запах. — Лжёшь…
— Спроси у него о клятве, которой мы связаны. Спроси не при мне. У нас не было времени сговориться. Он подтвердит…
— Значит, убить тебя нельзя, — сказал Уту, склонив голову. — Но ты говоришь лишнее. Отрежу тебе язык.
— Попробуй, — улыбнулась Нуру. — Я сделаю всё, чтобы умереть. Захлебнусь кровью. Я умру, и ты потеряешь всё.
— Тогда будешь ходить с завязанным ртом.
— Я предлагаю сделку. Есть то, что ты можешь мне дать. Мне это нужно, очень нужно.
— И что же это? — холодно спросил Уту.
Нуру вскинула руку, прислушиваясь. Шаба заходился криком.
— Я всё сказал, всё! Спроси эту девку! Спроси её брата, ты бросил его в колодец… Почему ты жжёшь меня, а не её? Её, её спроси!
— Убей его, — прошептала Нуру пересохшими губами, не слыша сама себя. — Убей, и поговорим.
Уту ответил долгим взглядом, отступил на шаг и вошёл в дом.
— Хватит, — сказал он, и всё затихло, только слышно было, как Шаба бормочет:
— О, благодарю, благодарю! Я всё сказал, всё, что знал… Спрашивайте девку…
— Ты сказал не всё! — воскликнул Бахари, но Уту прервал его.
— Ш-ш-ш, тише, — негромко сказал он. — Довольно.
Прижавшись спиной к стене, Нуру закрыла глаза и стиснула пальцы. В доме что-то негромко упало. Послышался хрип, и его заглушили крики.
— Зачем? — с негодованием и обидой воскликнул Бахари. — Он мог назвать ещё имена!
— Такова моя воля, — ответил Уту.
Он показался на пороге. Глядя Нуру в лицо, поднял нож, испачканный кровью — нож, отнятый у неё, — провёл языком по клинку и на миг прикрыл глаза.
— Идём, — сказал он затем. — Поговорим.
Он прошёл по двору, заглядывая в окна, приотворяя плетёные ставни, которые здесь откидывались вверх. Найдя пустой дом, поманил Нуру, и она пошла.
Закрыв дверь, он толкнул Нуру к стене, подальше от окна, и сказал:
— Если думаешь, что можешь со мной торговаться, ты ошиблась. Ты можешь только молить — может, я снизойду к мольбам, может, нет. Одно скажу точно: ты умрёшь. Этого не изменить, и если хотела просить о пощаде, даже не думай.
— Что ж, смерть меня устроит, — ответила Нуру. — Я хочу только одного: чтобы Бахари страдал. Он отнял то, что дорого мне — то, чего не вернуть, — и я желаю ему зла. Не просто смерти, нет! Я хочу, чтобы он познал страх, потерял всё, не знал, кому верить. Чтобы он мучился!
— Это я могу обещать, — улыбнулся Уту краешком губ.
— Нет, — прошептала она, качая головой. — Ты не понял. Я хочу сделать всё сама. Сама хочу причинить ему боль, не чужими руками. Пусть знает, что это я. Пусть ненавидит меня, пусть боится!
Улыбка Уту стала шире.
— Это я могу понять, — сказал он. — Это так близко мне… О, как жаль, что ты не можешь делать то, что хочешь.
И он, сжав плечи Нуру, тряхнул её.
— Думаешь, я выполню всё, о чём ты просишь? — прошипел он. — Думаешь, я убил этого бродягу ради тебя? Нет, лишь для того, чтобы он больше не тревожил мою сестру.
— Ей трудно переносить чужую боль? — спросила Нуру с улыбкой и получила пощёчину, но не умолкла. — Запах крови сводит её с ума?
Уту хлестнул по другой щеке.
— Можешь бить меня, — сказала Нуру, — мне всё равно. Бахари убил того, кто стал мне дороже всех, и моё сердце уже мертво. Я сделаю, как ты велишь. Я не скажу кочевникам ни слова о том, кто вы такие — если они верят в вас, что ж, это и станет им наказанием. Ведь правда откроется, ты не будешь скрывать её вечно…
— Я возьмусь за каменного человека, — пообещал Уту, не сводя немигающих глаз. — Я не таков, как Хасира, моя голова холодна, и каменный человек не умрёт, но ему будет очень, очень больно…
— Попробуй, и я найду способ убить себя. Тогда ты станешь первым, кого он растопчет.
Уту задумался, сложив руки на груди, а потом усмехнулся.
— Сделки не будет, — сказал он. — Я дам тебе волю… пока. Забавляйся с Бахари, но смотри, если это начнёт мне мешать, я заставлю тебя умолкнуть. Это не должно затронуть наместника: он нужен нам. Ты поняла?
Нуру кивнула.
— Я оставляю за собой право прервать твои забавы в любой миг, когда они мне наскучат, — продолжил Уту, понижая голос, и коснулся её щеки. — За каждый день, когда веселилась, ты расплатишься днём, полным боли. Может, я вырежу эти глаза, что так дерзко смотрят на меня, а может, оставлю, чтобы видеть в них страх. Как лучше? Может, оставить один? Мы решим это вместе, потом. Забавляйся как следует, дитя, чтобы после не пожалеть об уплаченной цене.
Он отстранился и вышел, прикрыв за собою дверь. Слышно было, как крикнул:
— Приставить к ней стражу!