Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 63)
— Один из нас выдаст себя за музыканта, другой — за его спутника, — сказал Фарух. — Идём, соберёшь вещи! Музыкантом буду я.
— Ты? Этот зверь оставлен моей сестре, а ты кривишься, когда он проходит рядом. Он не станет тебя слушать, и никто не поверит, что это ты раздобыл пакари!
— А ты слышал ли, как поёшь? Тебя побьют камнями за то, что посмел выдать себя за музыканта!
— А ты даже так не умеешь! — сердито сказал Поно.
— Не умею? Меня учили всякому. Уж спеть я смогу, и даже сыграть, если дадут вайату, — сказал Фарух заносчиво. — Что до зверя, он послушает меня. Вот, он уже ходит за мной.
Пакари, похрюкивая, вскинул морду и принялся водить носом.
— Ну и что ж! — сказал Поно. — Ну и ладно! Управляйся с ним, как знаешь, и вещи сам неси. Раз ты музыкант, то это всё твоё!
Наместник молча ушёл в дом. Скрестив руки на груди, Поно смотрел через приоткрытую дверь, как он обвешивается бусами и подвесками, примеряет чужие браслеты и кольца. Потом, обернувшись, Фарух потребовал:
— Теперь иди сюда! Помоги мне сменить одежду.
— Ещё чего, — хмыкнул Поно. — Думал, назовёшься музыкантом, и можно быть бесполезным, как прежде? Уж одеваются они сами!
— Вот как? У меня было пять человек, чтобы помочь мне одеться, и они почитали это за честь! Не каждому дозволялось коснуться меня. Ты, ты настолько дик, что даже не понимаешь, какой милости удостоился!
— А вот скажи, был у тебя такой человек, чтобы снимать штаны, когда ты идёшь в отхожее место? Может, и не один? Ну-ка, скажи, сколько нужно работников для этого важного дела!
Фарух выпятил подбородок, упёр руки в бока и сказал, прищурясь:
— А, вот какая работа тебе интересна. Ты управишься и один. Хочешь наняться?
— Будто тебе есть чем платить! — сказал Поно. — Сам управишься. А может, и нет.
С этими словами он отошёл, предоставив Фаруху самому надевать серую одежду, взятую у работника.
Он постоял во дворе, насвистывая. Поглядел на тёмное небо, на туман над озером, прислушался к далёким голосам. Устав дожидаться, вошёл в другой дом, чтобы проверить, нет ли чего в сундуке.
Убрав с треснувшей крышки пять медных ногтей, Поно откинул её.
Сперва подумал, тут свалены палки и тряпьё. Потом заметил высохшую тыкву, на которой кто-то вырезал лицо и даже воткнул жидкую бороду из тёмного волоса — на настоящую не особенно похожа, но держится крепко. Может, когда тыква ещё не высохла… или это дерево?
Зачем вырезать такое, Поно не знал, но мастер потрудился: сделал даже ресницы на глазах. И как раз когда Поно трогал ресницы, он понял, что это не поделка.
Отпрянув, он застыл на месте, не веря в то, что видит. Да, вот шея, плечи, руки… Человек, нет, двое, двое в сундуке, на котором он провёл ночь! Они прятались и не сумели выбраться, или кто-то сокрыл здесь мёртвые тела?..
— Ты должен помочь мне развести краску, — с досадой сказал Фарух, появляясь на пороге. — Что там такое, что ты нашёл?
И, подойдя, он посмотрел тоже и тоже коснулся рукой.
— Это люди, — хрипло сказал Поно. — Настоящие. Были…
Наместник, сглотнув, промолчал. Он отступил на шаг, утирая руку об одежду, но после вернулся и склонился над сундуком.
— Это мои стражи, — сказал он бесцветным голосом. — Стерегли колодец.
Он вышел быстрым шагом, а Поно ещё присмотрелся — и узнал того, с кем столкнулся, убегая. Вот, в бороде ещё крошки от яйца…
Он выбежал из дома. Услышал, как Фарух за углом выкашливает пустой живот, и самого замутило. Стражи были сильные, крепкие — как с ними сделалось такое?
Наместник вышел из-за дома, бледный, и сказал, опираясь на стену и кривя лицо:
— Уйдём. Это дурное место.
Поно взял пакари поперёк живота — тот вертелся и верещал, скаля жёлтые зубы, — Фарух подхватил сумки, почти пустые теперь, когда всё добро он навесил на себя, и они сошли к озеру. Там долго мыли руки, протирали глиной и полоскали в воде.
— Ты видел их живыми, когда бежал? — спросил Фарух в который раз. — Они пошли за тобой к берегу? Что было потом?
— Говорю же, я не смотрел! Спешил убраться подальше. Мне дела не было, куда они пойдут, лишь бы не за мной.
— Их заманили сюда и убили. Этот дом проклят! Не зря твоя сестра говорила, что видела тут странные вещи. Но с ней ничего не случилось, и с нами тоже. Как это понять?
Поно не знал и думать о том не хотел.
Он развёл белую краску и раскрасил Фаруху лицо, как тот и просил. Навёл круги вокруг глаз, нарисовал злые брови. Подумав, прибавил усы и бороду.
— Ты смеёшься? — с подозрением спросил тот. — Что ты там рисуешь?
— Узоры, — сказал Поно, закусывая губу.
— К чему мне узор вокруг рта? Ты точно не смеёшься?
— Я стараюсь! Не мешай. Ты ведь хочешь, чтобы было красиво?
Светлоликий притих. Потом он погляделся в воду, но вода была неспокойна и мутна, и он ничего не понял.
Пройдя берегом озера, двое вышли к пастбищу. Поно вконец запыхался: пакари вертелся на руках, не сидел спокойно, а когда его отпускали, не шёл.
— Нёс бы сам! — с досадой сказал Поно, удерживая зверя на плече и морщась, когда тот тянулся к лицу. Уже и плечи исцарапаны, и руки…
— Я понесу потом, — отмахнулся Фарух. — Дальше, там, где смогут увидеть, нести зверя придётся мне одному, а пока ты его неси.
Поно взглянул, как он вскидывает нарисованные белые брови и каким глупым кажется его высокомерное лицо, и немного развеселился.
Они нашли пастуха. Тот стоял, прислонясь к кривому дереву с жидкой и тусклой, будто запылённой листвой, сам узловатый, тёмный и грязный. Неровно срезанные волосы обрамляли лицо с запавшими щеками, бедная одежда едва прикрывала тело. Обернувшись на звук шагов, пастух оглядел Фаруха и растянул было рот в улыбке, обнажив щербатые зубы, но тут же заметил пакари и встревожился. Так и застыл с приоткрытым ртом.
— Здесь был музыкант, — сказал Поно. — С девушкой, которую он называл сестрой. Музыкант оставил быка, чёрного, не похожего на других…
Сказал и огляделся. Много быков, но чёрного не видно.
— Может, и проходил такой, а может, и нет, — сказал пастух осторожно.
— У девушки были глаза, как у меня, — сказал Поно, — и с ними был зверь, вот этот.
Он сунул пакари в руки наместнику, вспомнив, что тот выдаёт себя за музыканта. Пакари взвизгнул, затрепыхался и завертел хвостом. Фарух поморщился, отстраняя зверя от себя.
— Музыкант оставил быка, — повторил Поно. — Мы хотим его забрать, он позволил.
Пастух поёжился и так и застыл, подняв плечи, одно выше другого.
— Как смеешь ты молчать, когда тебя спрашивают? — разгневался Фарух. — Дай нам быка!
— Так… нет его.
— Как это — нет? Если не уследил, ответишь головой!
— Вы-то кто такие, чтобы мне грозить? — спросил пастух. — Кто оставил быка, тот его и забрал. Мне нечего больше сказать. Ступайте себе!
— Ты лжёшь! — воскликнул Поно. — Кто оставил, тот забрать не мог. Его, может, и в живых-то нет!
— Молчи, молчи! — вскричал пастух и потёр землю пяткой, как делают, когда хотят растоптать дурные слова и мысли, чтобы не сбылись.
— Куда ты дел быка? А ну, сознавайся!
— Нечего мне сказать, нечего! Идите прочь!
Пастух отступил на шаг, бросив испуганный взгляд в сторону. Казалось, если бы не стадо, он бы сбежал. Поно растерялся: не драться же с ним! А быка, видно было, они не получат.
Но вперёд вышел Фарух.
— Значит, так ты говоришь с наместником! — сказал он, раздувая ноздри. — Глядишь дерзко и отвечаешь без почтения. Не думай, что тебе это спустят.
— С каким ещё наместником? — опешил пастух. — Он ведь уехал — во всей Фаникии не сыскать того, кто бы о том не знал. Да стал бы наместник ходить здесь в таком виде! И он, говорят, отравлен, на ногах не стоит.