Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 62)

— Отвечай, когда я велю! — сказал Фарух сердито.

— А, я думал, ты велел молчать.

— Я припомню этот твой смех, а теперь пой!

— Может, ещё и сплясать? Я тебе в работники не нанимался, это ты ко мне привязался. Давай-ка ты и споёшь. Пой, пой, не то прогоню тебя, и справляйся как знаешь!

Фарух примолк. Поно не видел его лица во тьме, но был уверен, что тот глядит со злобой, оттого удивился, услышав молящий голос:

— Ты не понимаешь! Я думал, мне приснилась эта песня. Мне как будто пели её, но давно. Спой — может, я вспомню. Спой же!

— Ха! — сказал Поно. Он думал посмеяться, но понял, что ему не хочется. — Ладно.

И запел.

Фарух слушал, опершись о стену, а дослушав, помолчал и сказал:

— Последние слова должны быть другие. «Бродит по свету, их ищет седьмой — ты ему песню пропой».

— С чего бы другие, какой тогда смысл? Это же про Пчелу!

— Мне её пели так. Ведь точно, пели, и то был не сон! Тогда я был мал…

Поно подвинулся и хлопнул по сундуку. Фарух подошёл и сел рядом.

— Ты должен знать, — сказал он. — Моя мать была родом из Тёмных Долин. Отец взял её в жёны, чтобы объединить земли, но она тосковала по дому. Ей не нравилась жизнь, и Великий Гончар забрал её, чтобы вылепить другую… В ночь, когда она уходила, за мной недоглядели. Я вышел во двор, и дверь заперли. Помню, что замёрз и плакал. Тогда я добрёл до колодца. Внизу сидела старуха, она взялась меня утешать.

Поно затаил дыхание.

— Она пела мне эту песню, — задумчиво продолжил Фарух. — Ещё, помню, она просила меня быть осторожным, чтобы я не упал. Я обещал, что освобожу её. Утром меня нашли спящим на камне, что прикрывал колодец — я правда едва не упал. Бахари сказал, мне всё приснилось. Ещё позже он сказал, мне приснилось и то, что я выходил из дома. Женщин, приставленных ко мне, он заменил. Всем было не до моих рассказов, да и мне стало не до того. Мать умерла, а я и не понимал, что к этому шло. Я горевал и забыл о старухе. Она говорила мне имя: Чинья.

— Не может быть! — воскликнул Поно. — Ты слышал имя от меня, а ещё прежде знал о той, что помогала твоему деду, вот у тебя в голове всё и спуталось!

— Не спуталось! Бахари лгал уже тогда, скрывал, что она жива. Какие тайны она ведала? Я обещал, что освобожу её, и забыл!

Хрустнув пальцами, он забормотал:

— Она знала о каменных людях, знала многое… Она бы мне помогла! Как я мог забыть? Теперь так ясно помню, а прежде не вспоминал… Она не стала помогать Бахари, а мне бы помогла. Ты сидел с ней — о чём она говорила, какими тайнами делилась?

— Да она даже песни этой не знала, — сказал Поно. — Сама просила спеть. Сказала, что кончается нескладно, и всё. А у нас так поют!

— Песня… Может быть, песня что-то значит?

— Ещё бы, она ведь о храмах. Чинья ждала, пока не стало совсем поздно, Бахари приходил и мучил её, а она верила, что ты поможешь — а ты и теперь думаешь только о себе! Что ты хочешь от каменного человека? Ну, говори!

Сжав кулак, он развернулся к Фаруху. Тот отшатнулся, белый в свете ночной лампы, и торопливо проговорил:

— Вечную жизнь! Тебе не понять… Он знает, где источник: выпьешь из него и будешь жить вечно, как каменные люди. Я должен жить вечно!

— Тогда ты глуп! Ты слаб и труслив, и на свете нет ни одного человека, которому ты нужен. И ты хочешь этого на целую вечность?

— Ты… — тяжело проговорил Фарух. — Ты…

Он ещё посидел, глядя перед собой и скрестив руки на груди, а после встал и ушёл, и зверь пакари, выбравшись из-под сломанного ложа, заспешил за ним. Поно остался один.

— Ничего ты не помнишь! — сказал он с обидой неясно кому. — Не могла она петь тебе песню. Что же, она мне солгала? И зачем переделала слова? И кто она такая, если жила так долго?

Так и не найдя ответа, Поно уснул, примостившись на сундуке. От обиды забыл бояться. Он проснулся от того, что наместник трепал его по плечу.

— Тихо! — прошептал он, едва Поно раскрыл глаза. — Выйди и посмотри, только берегись, чтобы тебя не увидели!

Теперь стало слышно: шли люди, много людей. Они гомонили, ахали, смеялись. Ступали быки по подсохшей дороге, поскрипывали колёса.

— Чудо явлено вам! — летел над этим шумом протяжный голос. — Великие Брат и Сестра пробудили каменного человека! Возрадуйтесь, возблагодарите их! Просите о счастье, и они дадут! Светлоликий болен, но они исцелят его…

— Иди же, смотри, — с гневом велел Фарух, но гневался не на Поно. — Смотри, пока не поздно!

Поно вышел за ним во двор. Подобравшись к дороге, затаился за упавшим забором, под кустом, и отодвинул ветку. За нею мелькали ноги, и узловатые бычьи колени, спицы колёс — и снова ноги. Тогда он привстал, чтобы увидеть больше.

Шли кочевники. Ехала повозка с каменным человеком. Тот смотрел устало — если б не моргал, и не понять, что живой, — и горожане шли за ним, ахали, прикрывая рты, но близко не подходили.

Следом, окружённая стражей, двигалась вторая повозка. В этой сидел Бахари, а с ним темноволосый юноша с золотым обручем на голове. Он прятал лицо за краем тонкого полотна.

— Он выдаёт себя за меня, — со злостью прошептал наместник, тоже наклонившись к прорехе меж листвы и указывая пальцем. — А я ничего не могу сделать!

Поно его не слушал. Он заметил третью повозку, где сидели двое в золотых нарядах. Улыбаясь, они протягивали руки, и люди толкались, чтобы коснуться их, и отходили, счастливые, и глядели вслед. Меж этих двоих сидела Нуру, бледная, со сжатыми губами.

— Выйдем на дорогу! — зашептал Поно, хватая Фаруха за край одежды. — Выйдем, покажемся, откроем их обман!

— Кто нам поверит? — зашипел тот, отрывая от себя его пальцы. — Бахари скажет, я самозванец. Храмовники подтвердят. Уж они-то знают меня в лицо, они видят, что в повозке не я — значит, они заодно с Бахари. Здесь и другие мои советники… о, я запомню каждого, и они пожалеют! Предатели, паршивые псы!

— Как же они пожалеют, если ты прячешься, трус?

— Мы пойдём за ними, — сказал Фарух, глядя на дорогу и зло дёргая лист, но тот всё не обрывался. — Мы пойдём за ними… Посмотри: эти люди ходили ко мне на суд, видели меня, а им подсунули ряженую куклу с раскрашенным лицом, и никто не усомнился, что это я! Все они пожалеют… И что за урода нашёл Бахари: глаза на носу, а нос как крюк!

— Прямо как ты, вот его и приняли за тебя…

— Я запомню каждое твоё слово, каждое, и не думай, что спущу! Но сейчас мы нужны друг другу. Ты хочешь спасти сестру, а я не могу упустить Бахари. Он идёт к источнику. Идти должен я, а не он! Мы пойдём за ними, и мы что-то придумаем.

А быки всё шли, качая головами, и люди шли. Кто-то уже отставал: провёл уходящих до окраин, и довольно. Гончарный круг завертелся, глина расползлась, и небо, недавно чистое, быстро заволокло.

— Великие Брат и Сестра понесут счастье в другие земли! — летел напевный голос храмовника над всеми голосами. — Светлоликий Фарух, отец Тёмных Долин и Цветных Песков, Жёлтого берега и Сердца Земель, пойдёт с ними, чтобы исцелиться в пути. В его отсутствие Фаникией правит совет. Каждый, кто нуждается в справедливом суде, получит его…

— Отчего назвали не все мои имена? — спросил Фарух. — Пропустили всё, что о Великом Гончаре и Печи. Неужели и правда взамен него пришли новые боги? Если так, они не всемогущи. Они не сумели меня найти.

— Или ты им и даром не нужен, — сказал Поно.

Фарух с силой наступил ему на ногу. Поно, едва не вскрикнув, оттолкнул его и поморщился.

— Хочешь, чтобы нас заметили? — прошипел он сердито, потёр ступню и вновь раздвинул ветви, чтобы глядеть.

Последняя из повозок проехала мимо. Нуру бросила взгляд, только взгляд, даже головы не повернула, и Поно закусил губы.

— Зачем она им? — прошептал Фарух над ухом. — Что в ней такого? Везут без почёта — смотри, как одеты сами, а она как работница. Наряд испачкан кровью, сменить не дали. Усадили меж собой — много чести! Нет, они её стерегут. Стерегут, а зачем?

— Может, это не они пробудили каменного человека, — зашептал Поно в ответ, — а она? Тогда она им нужна.

— Тогда они не боги! Кочевники обманули всех. Теперь они пойдут к источнику… О, Бахари, глупец, что ты наделал! Кто испьёт из источника? Что будет дальше?

Поно молчал, не зная, что ответить. Повозки проехали. Кто-то ещё глядел им вслед, прочие же расходились, переговариваясь. В голосах звучала радость — оттого ли, что грела вера в обещанное счастье, оттого ли, что кочевники так скоро уехали, — а Великий Гончар отгородился, разбросал мокрую глину и всё перемешивал, всё подливал воды. До того, что творилось внизу, ему и дела не было.

— Бахари взял с собой только двоих, — задумчиво сказал Фарух. — Отчего?

— Как же — двоих? С ним шли и работники, и воины — несколько десятков!

— Это разве люди? Это никто. При нём всегда были четверо, но сегодня я не видел Хатари и Нибу. Может, он послал их другой дорогой?..

— Может, велел им тебя искать? Ведь это дело поручишь не всякому!

— Возможно…

Наместник задумался, поглаживая подбородок длинными пальцами.

Затоптанные цветы остались на дороге, белые и розовые. Даже здесь, в Фаникии, не знавшей нужды в воде, цветы были роскошью. Работники бросали их из широких корзин, чтобы почтить богов и наместника, а теперь это великолепие погибло под ногами.

Их запрещали поднимать, стражи следили за этим. Но уж наверное, во многих домах сегодня будут плавать в глиняных мисках цветы, розовые и белые, в память об этом дне.