Оллард Бибер – Привидения в доме на Дорнкрацштрассе (страница 17)

Как-то раз заглянул к ней Иван с соседней улицы. Тот самый Иван, сын русских эмигрантов, который рассматривался покойным отцом как возможный претендент на руку дочери. Он долго ходил по дому, потом спросил:

– На что живешь, Анастасия? Отцово наследство проедаешь?

При этом Иван многозначительно ухмыльнулся, а Анастасия подумала, что бы его слова могли значить. Поскольку Иван далее не развил свою мысль, просто сказала:

– Какое там наследство! Слава богу, родители мужа помогают.

Иван погасил улыбку и как бы невзначай сказал:

– А ты выходила бы за меня. Все легче будет.

– Стара я для тебя, Иван. Ты себе помоложе найдешь, – отшутилась Анастасия.

Больше говорить на эту тему не стали. Потом Иван ушел, а Анастасия немного подумала над его ухмылочкой, но не пришла ни к какому выводу в отношении источника ее происхождения. Иван больше не приходил, и постепенно разговор с ним забылся. А через некоторое время до Анастасии дошли слухи, что Иван женился.

Никакая служба нацистов так и не посетила дом Анастасии. И это было, безусловно, счастьем. А там закончилась и сама эта проклятая война, ведь любая война однажды заканчивается. Казалось бы, можно вздохнуть полной грудью и начать строить планы на ближайшее, по меньшей мере, будущее. К несчастью, в этом будущем судьба отмерила Анастасии совсем немного. То ли наследственность сыграла свою пагубную роль, то ли тяжелые годы военного времени подорвали здоровье Анастасии, но в 1946 году она так же, как ее мать, умерла в результате удара. Ее похоронили на ближайшем кладбище, а на могильном камне сделали короткую надпись: Анастасия Грюневальд (в девичестве Севрюгина).

Родители Йоганна взяли опекунство над внуком, а когда Оскар достиг совершеннолетия, он вступил в законное владение домом на Дорнкрацштрассе. Так хозяином дома, когда-то приобретенного бывшим русским фабрикантом Павлом Николаевичем Севрюгиным, стал его внук Оскар Грюневальд. И жизнь потекла далее в соответствии с порядком, сложившимся на тот момент.

14

По улице с узкими тротуарами, ограниченными с одной стороны неширокой проезжей частью, а с другой – аккуратными разномастными заборчиками, брел молодой (по сути) мужчина. Молодость его подтверждалась только записью в паспорте. Внешний вид мужчины позволял любому взглянувшему на него накинуть на его действительный возраст лет десять, а то и все пятнадцать. Он часто останавливался и, достав очередной бумажный платок, начинал чихать. При этом из глаз его текли слезы, а все тело мелко сотрясалось от приступов озноба. Человек со стороны мог решить, что мужчина подцепил какое-нибудь острое респираторное заболевание. Но сам мужчина знал, что это признаки приближающейся ломки. Знали об этом и те немногочисленные соседи, которые находились в это время в своих домах и могли наблюдать за зигзагообразным перемещением по улице Эрнеста Шмелева. Так звали мужчину. Фамилия у него была русская, потому что он имел русские корни, а имя Эрнест родители дали ему, потому что считали это имя интернациональным. И это было в некоторой степени данью тому, что этот обладатель фамилии Шмелев является все же гражданином Германии.

Эрнест Шмелев мечтал сейчас только об одном, и простая мечта наркомана была сродни великой мечте человека, не употребляющего наркотики: Эрнест хотел, чтобы его престарелый отец оказался сейчас дома и дал ему денег – столько, чтобы их хватило хотя бы на одну дозу. Он знал, что отец, как всегда, будет сопротивляться, стыдить его и подсовывать новые бумажки с адресами клиник и частных практик, но в конце концов сдастся из-за сострадания к мукам сына. Только бы он был дома, только бы не ушел в какой-нибудь магазин или – хуже того – на прием к какому-нибудь врачу! Эрнест поравнялся с заборчиком, выполненным из пар перекрещенных круглых палок одинаковой толщины, аккуратно прибитых к длинным жердям, закрепленным на бетонных столбиках. Здесь начинался участок Шмелевых, в глубине которого за кустами просматривался их небольшой добротный домик.

Эрнест позвонил и некоторое время ждал, прислушиваясь и продолжая дрожать всем телом. Старик-отец не появился и не открыл дверь. Это было ужасно! Шмелев младший отыскал ключ за почтовым ящиком и вошел в дом. Он быстро начал обследовать все возможные места в комнате отца, где могли бы быть какие-нибудь деньги. Денег не было. К ознобу добавились ужас и отчаяние. Бегая по комнате, он лихорадочно открывал выдвижные ящики, о содержимом которых не имел ни малейшего понятия. Вот один из них. Внимание привлекла стопка тонких тетрадок. Разве до тетрадок ему сейчас? Все же взял одну из них в руки, полистал. Что-то похожее на дневниковые записи… Странно – он никогда не слышал, чтобы отец вел дневники. Да и почерк, пожалуй, не его. Полистал еще и понял, что это записи, сделанные его покойным дедом Иваном. Вчитался в убористый текст на открытой пожелтевшей страничке. Очень занимательно… Но разве он может сейчас отдаться чтению? Ведь он на краю гибели… Бросил тетрадки, продолжая рыться в этом же ящике. О чудо! В дальнем углу ящика, под стопкой каких-то открыток, он видит банкноты. Не старые какие-нибудь рейхсмарки, хранящиеся как напоминание о прежних непростых временах, а вполне нормальные современные евро. И это рядом с дневниками деда Ивана! О божье провидение! Откуда такие вдруг слова в его гудящей башке? Он ведь никогда не слыхал таких слов. Но сейчас не до праздных размышлений! Денег здесь достаточно. Не считая, сгребает банкноты, запихивает в карман. Дневники подождут. Эрнест, хлопнув дверью, почти выбегает из дома и быстро устремляется по улице, по которой еще недавно едва тащил непослушные ноги.

***

Когда Шмелев младший вернулся в дом, отца еще не было. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Проклятая дрожь исчезла, по телу разлилась приятная теплота. Глаза больше не слезились, ушли насморк и позывы к чиханию. Он даже захотел есть, но в холодильнике было пусто и мысль о еде пришлось пока оставить. Однако в голову вернулась мысль об обнаруженных дневниках деда Ивана. Он почувствовал, что его мозг уже в состоянии адекватно оценивать информацию и даже генерировать некоторое удовольствие от ее получения. Он открыл знакомый ящик, взял оттуда всю стопку тетрадок и заперся в своей комнате.

Деда Ивана он помнил плохо. Все, что рассказывал о нем отец, концентрировалось на несчастной любви деда Ивана. Он, как оказалось, был влюблен в одну русскую эмигрантку, которая жила на соседней улице. Сегодня эта русская находилась, естественно, в том же миру, где и ее несостоявшийся жених. На эту тему Эрнест даже обнаружил несколько записей в дневнике. Одна из них была датирована 1929-м годом: "… Сегодня снова заходил к Анастасии и снова предлагал ей выйти за меня. И снова отказ…". Видимо, дед Иван писал это с великой грустью. Эрнест даже почувствовал эту грусть в кривых чернильных строках, написанных дедовой рукой. Вторая запись была датирована 1943-м годом: "…Был у Анастасии. После гибели мужа она живет в доме одна с трехлетним пацаном. Предложил ей выйти за меня. Она снова воротит нос. На что она живет? Проедает коллекцию отца?.." Эрнест задумался. Была, значит, какая-то коллекция… Откуда дед знал об этом? Ответ он нашел в другой записи, снова датированной 1929-м годом: "…Беседовал сегодня со стариком Севрюгиным. Он похвалился своей коллекцией – не показал, а только упомянул о ней. Сказал, что если я возьму Анастасию, то все достанется мне. А как ты ее возьмешь, если она не дается?…". От чернильных строк на этот раз на Эрнеста повеяло отчаянием и безысходностью. Подумал: окажись дед понапористее, была бы у меня другая бабка. Но тогда и я был бы не я, а кто-то другой… Вот ведь как бывает. А коллекция? Была какая-то… Ну и что? Потомки ее давно растащили… Его мнение изменилось, когда он обнаружил новую запись на эту тему. Запись была от 1940-го года: "… Проходил сегодня возле дома Анастасии. Она сейчас живет там с мужем. У них родился пацан. Было уже темно. Походил вокруг, повздыхал. Заметил свет у них на чердаке. Рискнул и вошел. Пацан спал в кроватке. Я подошел к лестнице, ведущей на чердак. Оттуда глухо доносились их голоса. О чем они говорили, не расслышал. Однако мне показалось, что они там что-то прятали. Ничего особенного в этом не вижу. Времена неспокойные. Все надо прятать. Почему-то вспомнилась коллекция, о которой говорил покойный Севрюгин. Я немного постоял и тихонько выскользнул из дома… ". Эрнест снова задумался. Интересно, когда умерла эта Анастасия? Надо бы спросить у отца. Ведь если она умерла, когда ее потомок был в недееспособном возрасте, то вполне возможно, что… Мысль была, как ему показалось, вполне недурственной для головы наркомана. Надо бы ее проверить. У него вдруг пропал интерес читать дальше. В голове засела эта новая мысль. Теперь он знал, что она будет буравить его мозг, по меньшей мере, до тех пор, пока не появятся первые признаки приближения новой ломки. Надо торопиться. Сначала к отцу. Он, пожалуй, скоро появится. Даже можно признаться, что забрал его деньги. Старик поймет. Он уже много раз прощал ему подобные выходки. Куда ему деваться? Сколько ему осталось? Да и сколько их Шмелевых осталось вообще? Мать умерла. Братьев или сестер у Шмелева младшего никогда не было. Не запланировали их старики что ли? Или что-то другое удерживало их от дальнейшего размножения? Что теперь говорить? После смерти отца он останется последним Шмелевым. После смерти отца? А если он, еще молодой Эрнест Шмелев, загнется раньше? Почему бы и нет? При его-то жизни… В любом случае род заканчивается… Надо торопиться. Может быть, хотя бы тризна будет пышной… Вот оно еще одно слово, которое он никогда не слышал, но подсознание произнесло его.