Оллард Бибер – Привидения в доме на Дорнкрацштрассе (страница 16)
– Никогда бы не подумала, что ты на такое способен. Вы коллекционеры – просто одержимые люди, – она помолчала и добавила. – Просто сумасшедшие.
Павел Николаевич лихорадочно искал оправдания. Гримаса отчаяния исказила его болезненное лицо.
– Может быть, и так. Может быть, за это бог покарал меня, лишив двух близких людей. Кроме того я лишился собственности в России. Думаю, я заплатил достаточную цену, чтобы искупить свой грех. Случилось так, как случилось. Так что храни все эти мои "побрякушки", особенно этот канделябр. Может статься, что это поможет тебе в трудный час. И помни о существовании брата.
В комнате надолго повисла тишина. Севрюгин тяжело дышал, иногда ворочаясь на подушках. Анастасия тупо смотрела на белую стену. Все, что она услышала от отца, обрушилось на нее словно снежный ком. Она вдруг отчетливо почувствовала, что вот-вот останется одна. Одна в этой, в принципе, чужой стране, где еще ничего страшного не произошло, но признаки приближающегося хаоса витали в воздухе. Тяжело вздохнув, она встала и заходила по комнате. Ей казалось, что таким образом она сбросит с плеч тяжесть груза, неотвратимо давящего вниз и, казалось, готового сплющить ее хрупкое тело. Павел Николаевич не увидел, а скорее ощутил движение дочери по комнате. Подушка заскрипела под тяжестью ворочающегося тела Севрюгина. Он снова готов был говорить.
– Настя, ты собираешься выйти замуж? Тебе нужна опора в жизни.
– Подумываю, отец. Не знаю, правда, что лучше…
– Что ты имеешь в виду?
– Иногда опора, о которой ты говоришь, более в тягость, чем жить без всякой опоры.
– Это верно. Но все же…
– Собираюсь, отец.
– За этого Йоганна?
– А что? Тебе он не нравится?
– Он парень ничего, хотя и немец.
Анастасия тихо рассмеялась:
– Ты забыл, отец, что мы в стране немцев, а страна называется Германией.
Павел Николаевич подумал, что болезнь лишила его здравого смысла, что он уже несет всякую чепуху. Проскрипел:
– Я почему-то думал, что ты предпочтешь Ивана, сына русских эмигрантов, живущих на соседней улице.
– Нет, Иван слишком молод для меня. А с точки зрения имени – Йоганн это то же самое, что и Иван. Забыл?
Павел Николаевич слабо улыбнулся, соглашаясь с ее шуткой. Потом сказал:
– Может быть, так оно и лучше. За немцем тебе будет надежнее. Он здесь все же на родине. А в этой стране грядут перемены, масштаб которых мне еще не ясен. В тот миг Севрюгин еще не мог себе представить, что перемены коснутся всего мира и масштаб их будет сродни мировой катастрофе.
Через две недели бывший фабрикант из России Павел Николаевич Севрюгин умер.
Шел 1930-й год.
13
Анастасия Севрюгина все-таки вышла за Йоганна и стала носить фамилию Грюневальд. Йоганн, учитывая, что она живет в своем доме одна, перебрался к ней. До женитьбы он жил в доме с родителями, где кроме них жили еще два его младших брата и старая бабка Генриетта, мать отца. На имущество жены он не претендовал и ревизии его не подвергал. Работал он в коммерческой фирме и имел неплохой доход.
В 1940 году Анастасия, будучи уже не в самом благоприятном для деторождения возрасте, родила Йоганну сына. Роды по счастью прошли без осложнений, новоявленный отец был несказанно счастлив и дал сыну имя Оскар. Необъяснимым образом рождение сына Анастасией совпало с появлением сына у ее неполнородного брата Федора в России. Федор, как нетрудно понять, был намного моложе сестры, которую никогда не видел, как, собственно, и она его.
В тот же год, когда у супружеской четы Грюневальд появился сын, Анастасия, осознавая новую ответственность и политическую ситуацию в Германии, решила однажды поговорить с мужем. Начала она так:
– Йоганн, я решила тебе кое-что рассказать.
Он тревожно взглянул на супругу. Самым страшным для него оказалось бы признание в супружеской неверности. Все остальные страхи он давно пережил. И страх перед разговором с родителями, в котором сообщил, что его избранница русская и православная, и страх перед возможными репрессиями из-за супруги, происходящей из страны, которая давно была объявлена врагом Германии, и прочие более или менее значимые страхи. Родители-протестанты давно смирились с невесткой и даже полюбили ее, репрессивная машина нацистов никак еще не зацепила удачно свитое Анастасией семейное гнездышко, а любовь Йоганна к ней не только не ослабла, но продолжала крепнуть, да и рождение сына стало свежей струей на мельницу их отношений. Йоганн с явной опаской в голосе сказал:
– Что стряслось, Анастасия? Твой голос звучит так напряженно, как голос диктора в очередном пропагандистском "Вохеншау", с той лишь разницей, что в зрительном зале темно, а у нас за окном отличный солнечный день.
Она рассмеялась.
– Ты явно перегибаешь палку. Я хотела поговорить о некотором имуществе, доставшемся мне от покойного отца. Ты, разумеется, никогда этим не интересовался. Сейчас ситуация в стране такая, что можно ожидать все мыслимое и немыслимое.
У Йоганна отлегло от сердца. Оживившись, сказал:
– С удовольствием послушаю.
– Тут надо не слушать, а смотреть. Пойдем в комнату отца, пока Оскар спит.
Анастасия вытащила из-под стола сундук и раскрыла его. Йоганн, затаив дыхание, перебирал предметы. Сказал:
– Да тут целая коллекция.
– Ты не ошибся. Отец коллекционировал подобные вещи. Они доставались ему разными способами. Он не мог устоять почти перед любым, если вещь ему очень нравилась.
– Понимаю душу коллекционера. Я сам в детстве собирал почтовые марки.
– Ну да, что-то в этом роде, – с улыбкой сказала супруга, потом взяла в руку канделябр. – Вот этот канделябр принадлежал когда-то российскому императору.
Йоганн недоверчиво спросил:
– Самому императору?
– Самому, самому… Двух одновременно в России не было. По меньшей мере, мне об этом неизвестно.
Йоганн перевел дух.
– Это подарок твоему отцу от самого императора?
– Не совсем так, – уклончиво ответила супруга, а Йоганн сразу подумал о тех способах, которые не могли быть препятствием для широкой души коллекционера Севрюгина. Он не стал расспрашивать жену о подробностях, просто спросил:
– Анастасия, зачем ты решила посвятить меня в тайны коллекции твоего отца?
– Я просто хотела сказать, что при умелом подходе эти предметы могут принести неплохую сумму. Сегодня ты имеешь работу, а завтра нам может не хватить даже на плату за электричество. У нас растет сын. Я хотела бы хоть как-то обезопасить его будущее.
– Ничего не имею против будущего нашего Оскара. Так что ты хочешь?
– Я хочу все это куда-то спрятать, чтобы нацистские ищейки случайно не обнаружили. Никто не знает, что взбредет в их головы завтра.
Йоганн был практичным малым и сразу же спросил:
– Ты хочешь это закопать где-нибудь в саду?
– Уж и не знаю, как поступить лучше. Участок возле дома совсем небольшой, просматривается и прослушивается со всех сторон. Боюсь, соседи могут заметить и донести. Или сами отроют наше богатство.
– Анастасия, ты живешь в этом доме давно и лучше знаешь укромные места. Тебе и карты в руки.
Супруга сходила в комнату, где спал Оскар, убедилась, что младенец мирно посапывает, и вернулась к Йоганну. Понизив голос, сказала:
– Думаю, это чердак. Правда, чердаки не то место, которое вызывает отвращение у политических ищеек, но другого выхода нет. Ты должен туда слазить и подумать, как рассовать эти предметы, чтобы тяжело было их обнаружить. Разумеется, просто спрятать там сундук – дело гнилое, отыщут сразу. А так вроде иголок в стоге сена, – она немного посидела, пару раз тяжело вздохнула и добавила. – Найти, конечно, могут, где хочешь, но мой способ снижает вероятность этого.
«Великоваты однако иголки» – подумал Йоганн, но согласился и через несколько дней после скрупулезного обследования чердака затащил туда сундук. Он тщательно завернул каждый предмет в кусок материи и сверху прихватил сверток бечевкой. Потом под неусыпным надзором супруги отыскивал удобные ниши в строительных конструкциях и помещал туда отдельные предметы. Анастасия сказала:
– Послушай, Йоганн, ты так ловко все рассовал, что я уже забыла, где что. Покажи еще раз, где канделябр. Все-таки он здесь самый главный. Он показал, а она произнесла для лучшего запоминания:
– Поняла, за третьей стропильной ногой справа.
Йоганн улыбнулся.
– Если тебе так легче запомнить, пусть будет так.
Они спустились вниз и отметили это событие распитием бутылки вина. Немного захмелев, супруга сказала:
– И помни, Йоганн, никто не должен об этом знать, даже твои родственники.
Анастасия Грюневальд, в девичестве Севрюгина, не ошиблась, когда говорила мужу о том, что когда-нибудь он может потерять работу. Все это произошло достаточно скоро. В 1942 году достаточно немолодого Йоганна Грюневальда призвали в вермахт и отправили на войну, с которой он уже не вернулся.
После получения извещения о гибели Йоганна жизнь Анастасии потеряла смысл. Иногда она вспоминала о том, что когда-то была дочерью русского фабриканта, и ей казалось, что это не она, а другая девочка жила в большом уютном доме с прислугой, получала подарки на рождество и день рождения, ходила на каток с другими девочками и мальчиками из их окружения. Та жизнь осталась в далеком прошлом, и нужно было жить новую, о чем постоянно напоминал маленький Оскар, который хотел есть и о котором нужно было постоянно заботиться. Она уже начала подумывать о том, не слазить ли ей на чердак и не взять оттуда что-нибудь из коллекции отца. Только помощь родителей погибшего мужа удерживала ее пока от распродажи отцовского наследства.