Оллард Бибер – Привидения в доме на Дорнкрацштрассе (страница 15)

Однако Землянин не унимался:

– Ладно, это понятно. А вот как к твоему деду адресок прадеда попал?

– Ты опять забыл. Я же тебе уже рассказывал. У прабабки Аграфены письмо от этого прадеда было. Там дед адресок и взял.

Землянин окончательно успокоился, сконцентрировался в пределах, допустимых воспаленным сознанием, сказал:

– Так что, Кузьма, надо тебе туда ехать. Разыщешь родню и предъявишь счет. Мол так и так: являюсь законным правнуком вашего деда-прадеда и имею право на долю в том, что от него вам досталось. Тем более, скажешь, что материальное положение твое совсем не такое, как у новых русских, о которых они, возможно, слышали.

– Не выйдет, – горестно выдавил Кузьма.

– Это почему?

– Ты посмотри на меня, Землянин, я ведь даже здесь дальше гастронома не хожу, я забыл, когда последний раз с людьми общался. А деньги? Ты представляешь, сколько их надо, чтобы до того Висбадена добраться? Не вытяну я это мероприятие.

Землянин думал недолго:

– Да, без посторонней помощи тебе не обойтись.

Они налили еще по стакану и, почти давясь от отвращения, выпили.

Когда дверь за соседом захлопнулась, Кузьма кое-как прилег на кушетку и вскоре заснул мертвецким сном. Утром, когда он продрал, наконец, глаза, в голове гудело, а содержание вчерашней пьяной беседы с соседом представлялось весьма смутно.

12

Бывший фабрикант Павел Николаевич Севрюгин медленно умирал в доме, расположенном в предместье города Висбадена. Врачи не смогли точно установить, какая болезнь день за днем отбирала жизненные силы Павла Николаевича. Сам для себя он решил, что умирает от смертельной всепоглощающей тоски, которая особенно усилилась после смерти младшей дочери Серафимы. Ее жизнь оборвалась год назад вследствие заражения, возникшего в результате неудачно сделанного аборта. Двумя годами ранее смерть унесла жизнь супруги Марьи Никитичны. Она скончалась от внезапно случившегося удара. Семья сократилась вдвое. Правда, Павел Николаевич считал, что его вместе со старшей дочерью Анастасией уже нельзя считать за двоих. От силы это полтора человека. А скоро он навечно закроет глаза, и Анастасия останется одна.

Севрюгин тяжело повернул голову на подушке и уставился в белую стену комнаты. На стене не было ничего, за что могла бы уцепиться слабая мысль Павла Николаевича, и он закрыл глаза. И тут перед ним поплыла картина всей его жизни. Он выбрал лишь ту ее часть, которая начиналась с 1917 года. Он сделал тогда правильный прогноз. Ошибся всего лишь на пару месяцев. Буржуев в России все же начали резать. Он успел выехать и вывезти семейство. Они не попали в Париж, но и Германия – Европа. И поначалу все было неплохо, как и должно было быть у человека с деньгами. Что же случилось потом? За что бог прибрал двух близких людей? За что ему такое наказание?

Павел Николаевич снова открыл глаза и слабым голосом позвал Анастасию. Она появилась немедленно и села у изголовья.

– Что, отец? Пить хочешь? А может быть, поешь что-нибудь?

Севрюгин отрицательно покрутил головой и тихо сказал:

– Анастасия, послушай, что я тебе скажу. Ты помнишь нашу служанку Груню? Она служила в нашем доме перед нашим бегством из России.

Старшая дочь опустила глаза. В ту пору она уже была большой девочкой и замечала, как мать иногда украдкой пускала слезу, причиной которой была связь отца со служанкой. Не желая сильно обижать отца, Анастасия сухо сказала:

– Как по мне, отец, так лучше бы о ней не вспоминать.

– Понимаю тебя. Но мне не много осталось, и я хотел бы, чтобы ты знала…

– О чем?

– О том, что Груня родила от меня.

– Откуда тебе это известно?

– Тогда, в 17-м, когда мы уезжали, она была беременной.

– Ну и что? Отсюда не следует, что она обязательно родила.

– Это правда, Анастасия. Я получил весточку от верных людей.

– И кого же она родила?

– Сына, – Павел Николаевич помолчал и добавил. – Так что у тебя есть брат.

Анастасия долго молчала, не произнося ни звука. Она еще не знала, как к этому относиться. Рациональное внутри нее боролось с иррациональным: она всегда считала, что эта связь отца подорвала здоровье матери. Отец пристально смотрел на нее. Она отвела взгляд и, как можно мягче, сказала:

– Не понимаю, отец, какой реакции ты ждешь от меня?

– Никакой. Я просто хочу, чтобы ты об этом знала. Ты скоро останешься одна. Неизвестно, как сложится твоя жизнь. Все-таки родная душа.

Анастасия все же вспылила:

– Ты сам-то навел контакты с этой родной душой?

– Я написал туда лет пять назад, но ответа не получил.

– Немудрено – наш дом реквизировали новые власти. Где твоя Груня, одному богу известно, – дочь помолчала, потом продолжила. – Вот видишь. Они там, мы тут. Ты пытаешься соединить несоединяемое. В той стране совсем другая жизнь.

Севрюгину не понравились ее слова, хотя он понимал, что Анастасия права. Он понимал, что, даже будь он полон сил, в его арсенале нет способа изменить то, что произошло. Он снова повернулся к стене и заплакал от бессилия. Дочь, как могла, успокаивала отца. Как-то справившись с приступом слабости, Павел Николаевич снова повернулся к дочери.

– К сожалению, капиталы мои растаяли. Когда мы приехали, я неудачно их разместил. К тому же еще шла война. После моей смерти ты унаследуешь этот дом. Обещай, что если тебе придется встретиться с братом и его материальное положение будет бедственным, ты поможешь ему.

– Как ты себе это представляешь? Я должна буду продать дом? А куда я денусь?

Павел Николаевич привстал на постели, и Анастасия сразу же подсунула ему под спину еще одну подушку. Сказал:

– Ты знаешь о моей коллекции?

– Слышала от покойной матери о твоих побрякушках.

Севрюгин сверкнул глазами:

– Это не побрякушки. Помолчала бы, если ничего не понимаешь. Эти вещи стоят денег, и некоторые из них вполне приличных. На аукционах за них можно получить суммы, которые для многих людей могут представлять целое состояние. Особенно одна из них.

– И какая же?

Павел Николаевич закашлялся от напряжения. Уняв кашель, сказал:

– Сходи в мою комнату. Там под столом есть сундук. Открой его этим ключом, – Севрюгин засунул руку под матрас и протянул дочери ключ. – Справа сверху лежит предмет, завернутый в суконную тряпицу. Ты заметишь его сразу, я совсем недавно заглядывал в сундук и он там был. Принеси его сюда.

Севрюгин снова закашлялся, а Анастасия поторопилась в комнату отца. Когда вернулась, спросила:

– Этот, отец?

– Он, он. Разверни.

Павел Николаевич взял в руки канделябр и с восторгом его рассматривал, поглаживая слабыми пальцами.

– Анастасия, посмотри, какой красавец.

Дочь не разделила восторг отца. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Сухо сказала:

– Как по мне, так ничего особенного. Наверное, даже не золотой.

Павел Николаевич возмутился:

– Золото, конечно, не чистое, но его доля в массе предмета очень даже приличная. А масса у него, сама посуди, фунтов двенадцать, – Павел Николаевич демонстративно взвесил канделябр в руках, но на этом не успокоился. – А посмотри, какое литье, какие ажурные все эти завитки, как филигранно выполнены подсвечники.

Дочь не обладала душой коллекционера, не могла оценить совершенство работы. Сказала:

– Наверное, все так, отец. Но состоянием здесь не пахнет. Сам посуди, проба золота плюс масса предмета – вот и все, что определит его стоимость. Согласна, ювелирность работы может удвоить стоимость. Так что деньги немалые, но это не состояние. Если распродать весь твой сундук, то даже это не будет состоянием.

Павел Николаевич обиженно засопел:

– Я еще не все сказал. Этот канделябр принадлежал последнему российскому императору, прежде чем был подарен им церкви Святителя Григория Богослова.

Выражение лица Анастасии заметно изменилось. По нему побежала легкая тень пришедшего осмысления сказанного. Даже ей стало понятно, что представляет для коллекционеров предмет с такой биографией. Сказала:

– Пожалуй, это меняет дело. Кстати, я что-то помню о той краже из церкви, – она вдруг запнулась от внезапной догадки. – Так ты что, отец, приобрел украденную вещь?

Павел Николаевич закашлялся и с трудом сказал:

– Получается, что так, Настя, – как в детстве назвал он дочь.