Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 64)

– Господи, и в самом деле. – Сэр Брайан протянул руки Дэвиду, Гаю и Гарриет, сигнализируя об окончании встречи. – Всё это было очень интересно, очень, очень интересно.

Обаяние его еще чувствовалось, но теперь в нем чего-то недоставало. Он пошел вдоль дома, остальные последовали за ним. Он продолжал дружелюбно что-то говорить, но теперь его дружелюбие было направлено на Вилера.

Почти стемнело. В доме не было видно ни света, ни других признаков жизни, но входная дверь по-прежнему была открыта, и Гарриет увидела в темноте белый пиджак слуги, позвякивавшего ключами. Он ждал, пока они – последние британцы – уйдут и можно будет запереть клуб.

Когда Вилер открыл дверцу автомобиля, сэр Брайан оглянулся на них и прикоснулся ручкой зонтика к своему котелку. Он уже не улыбался. Вилер, не сказав ни слова, гневно хлопнул дверью. Глядя, как удаляются красные огни фар, Гай сказал:

– Мы все сражаемся вместе, значит? Вот ублюдок!

Дэвид сохранял благодушие:

– Ох уж это фарисейство! А Вилер, конечно, тот еще тип. Он как-то сказал мне: мол, будь дипломатия так проста, как это кажется со стороны, у нас никогда не было бы войн.

Почувствовав, что их словно бы укорили в их молодости, на обратном пути они то и дело покатывались со смеху, пока их продувало ледяным ветром из темных заброшенных садов. Они были рады, когда достигли освещенных улиц.

Когда они повернули на площадь, Гарриет посмотрела на сверкающую витрину на углу бульвара Брэтиану и увидела, что та опустела. На протяжении двух месяцев там, подобно памятнику, красовалась «Испано-Сюиза» Якимова, но теперь ее не было. Гай приказал извозчику остановиться и зашел в магазин справиться о судьбе автомобиля. Оказалось, что его купил немецкий офицер, который не моргнув глазом уплатил требуемые шестьдесят тысяч леев. Обменный курс был таков, что в переводе на рейхсмарки автомобиль выходил дешевле любой игрушки. Деньги отправили мистеру Добсону в Британскую миссию.

– Где бы нам поужинать? – спросил Дэвид. Гарриет хотелось на прощание поужинать в «Чине» или «Капше», и они решили идти в «Капшу».

Когда террасы закрывались и светская жизнь перемещалась под крышу, главные рестораны Бухареста меняли обстановку. Эта традиция знаменовала начало нового сезона и сопутствующих ему радостей. После безлюдных улиц шикарный интерьер «Капши» – красный плюш, позолота и огромные хрустальные люстры – ошеломил троих замерзших путников, приехавших туда на открытой повозке.

Еды теперь не просто не хватало – она зачастую оказывалась дурной, поскольку из-за дефицита все старались делать запасы, и продукты портились. Но за «Капшей» приглядывали немцы, и здесь держали определенный уровень. Самые лучшие куски мяса, конечно, откладывали для высокопоставленных немцев и их гостей, но в общем меню, как правило, можно было найти курицу или кролика, а в сезон – зайца и даже некое подобие икры. Позже ресторан должен был заполниться, но сейчас здесь было множество свободных столиков.

У входа сидели княгиня Мими и княгиня Люли в сопровождении двух молодых немецких офицеров. При виде англичан дамы окаменели. Пока Гай, Гарриет и Дэвид шагали по залу, вокруг перешептывались. Главный официант встретил их с удивленным видом, словно предполагая, что они пришли сюда за чем-то кроме еды.

Дэвид по-румынски попросил проводить их к столику.

– Es tut mir leid, – ответил официант. – Wir haben keinen platz[79].

– Но половина столов не занята, – запротестовал Дэвид уже по-английски.

Другой официант по старой привычке ответил ему на том же языке:

– Все столы заказаны. В такое время надо заказывать стол.

Дэвид открыл рот, чтобы возразить, но Гарриет опередила его:

– Здесь всё равно несъедобно. Пойдемте в «Чину».

Она отвернулась с высокомерием проигравшего и, проходя мимо княгинь, поймала взгляд одного из молодых немцев. Он смотрел на нее с дружелюбным сочувствием.

– Тогда пойдемте в «Чину», – сказал Дэвид, когда они вышли на улицу.

– Нет. – Гарриет чуть не плакала. – Оттуда нас тоже выгонят. Пойдемте куда-нибудь, где нас не знают.

Они решили пойти в «Полишинель», старый ресторан боярских времен, где Гай и Дэвид часто обедали в холостяцкий период. Они нашли извозчика и поехали в Дымбовицу.

«Полишинель» построили во времена, когда земля была дешева, и его окружал большой сад. Они вошли в главный зал, освещенный всего несколькими тусклыми лампами. Его края терялись в тенях. Здесь был только хозяин ресторана, ужинавший со своей семьей. При виде иностранных посетителей он пришел в полный восторг и что-то важно приказал официанту. Возможно, он принял их за немцев, но они, радуясь гостеприимству, уже успели позабыть свой недавний опыт.

Пожилой официант принялся хлопотать вокруг них: усадил у окна с видом на сад, поспешил зажечь еще лампу, после чего принес большое грязное меню, написанное от руки, и прошептал:

– Friptură?[80]

Это был не постный день, но он говорил так, будто предлагал им какое-то запретное удовольствие, и они с радостью согласились.

Хозяин отдал еще одну команду, и в зал вошел потрепанный цыганский оркестр. Увидев гостей, музыканты тут же с энтузиазмом заиграли.

– Господи, они думают, что мы богачи, – сказал Дэвид.

– По их меркам так и есть, – заметил Гай.

Дэвид повернул стул так, чтобы сесть спиной к улыбающимся музыкантам, и попытался перекричать шум:

– Рассказывают, что Хория Сима со своими ребятами обратился в Священный синод и потребовал произвести Кодряну в святые. Глава Синода сказал: «Сынок, на то, чтобы стать святым, уходит двести лет. Когда этот срок пройдет, тогда и поговорим».

Когда все наконец отвлеклись от иностранцев и их предполагаемого богатства, Дэвид с довольным видом устроился поудобнее, словно позабыв о музыке. Мужчины заговорили о России. Ни один из них не был в стране, которая, как они ожидали, возродит весь мир, но прошлой весной, когда советские войска, по слухам, сгруппировались для вторжения в Бессарабию, Дэвид побывал на границе с Россией. Он стоял у Днестра и глядел на противоположный берег, где виднелось всего несколько изб. Единственным живым существом там была старая крестьянка, возившаяся в своем огороде.

Тот факт, что Дэвид вообще начал рассказывать им о своих путешествиях по Румынии, был верным признаком того, что их жизнь здесь подошла к концу – как и сами путешествия.

– А можно было попасть в Россию? – спросила Гарриет.

– Нет, не было ни лодок, ни моста.

Там была только вода, холодная, свинцово-серая, волнующаяся под порывами ветра, а за нею бесконечные желтые поля, испятнанные снегом.

Гарриет рассказала им о приграничной еврейской деревушке, которую упоминал Саша, и спросила:

– Неужели все в Бессарабии жили так плохо?

– Возможно, и не все, – ответил Дэвид, – но многие. Большинство приняло русских с распростертыми объятиями. Румыны так и не научились управлять убеждением, а не подавлением. Они вполне заслужили то, что все малые народы от них отвернулись; и не сказать, чтобы они хорошо обращались со своим собственным народом. Крестьян вечно грабили. С чего бы им хотеть работать, если у них отбирали всё, что они делали? Их вечно обдирали то сборщики налогов, то ростовщики, то армия – своя ли, вражеская ли. Теперь они кормят немцев. Они живут на положении рабов, но я уверен: дайте им возможность – и мы увидим, что это умные, смекалистые и трудолюбивые люди. На мой взгляд, лучшее, что могло бы случиться с этой страной, это как раз то, чего она больше всего боится: захват Россией и насильственное внедрение советской экономики и структуры общества.

Гай улыбнулся: ему эта перспектива казалась слишком чудесной, чтобы осуществиться.

– Придет ли такой день?

– Возможно, даже раньше, чем мы думаем. Румыны воображают, что с помощью Германии вернут себе Бессарабию. Если они попытаются, то русские могут оккупировать всю Румынию, а может, даже и всю Восточную Европу.

В зал вошла девочка-цветочница и разложила по столам букетики бархатцев и георгинов, после чего отошла на приличествующее расстояние, пока посетители думали, покупать ли цветы. Гай дал ей ту малую сумму, которую она запросила. Девочка очень удивилась: она всего лишь обозначила стартовую позицию для начала торга.

Вдыхая горький, сухой аромат бархатцев, Гарриет глянула в окно, за которым простирался сад, засыпанный галькой и заставленный каменными статуями. Там росло несколько старых деревьев, которые возвышались над окружающими зданиями и сгибались под собственным весом, шелестя на ветру. По другую сторону сада располагались некогда знаменитые отдельные залы ресторана. Их окна сияли; в некоторых шторы были задернуты, словно там кто-то ужинал, в других – подвязаны тяжелыми шнурами, так что можно было разглядеть позолоту, белые стены и люстры, в которых не хватало подвесок и не горели лампочки. В ближайшем окне Гарриет увидела накрытый на двоих столик и атласный диван – бледно-зеленый и, очевидно, очень грязный. Эти залы ничуть не переменились за последние полвека, и поговаривали, что всё это время там не убирались. Гарриет тронуло это зрелище: несмотря на то что всё вокруг рушилось, эта потрепанная роскошь продолжала влачить свое жалкое существование.

Заметив, что она их не слушает, Гай сказал:

– Гарриет не придает особого значения всему преходящему.