Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 66)

Гай посмотрел на Гарриет и сказал:

– Уверен, что Фицсимон сделает всё, что сможет.

Гарриет отвернулась. Она была уверена, что Саша погиб, и хотела оставить это всё позади.

– Думаю, нам пора садиться, – сказала она.

Встревоженный ее безразличием, Гай сказал:

– Телеграфируй мне, когда прилетишь.

– Конечно.

Она повернулась к чиновникам аэропорта, которые как раз забрали у нее паспорт. Она запротестовала, но ей объяснили, что документы вернут в самолете.

Когда Гай обнял и поцеловал ее, она хотела уже только поскорее покончить с прощанием. Добсон взял ее под руку, стремясь шуткой облегчить эти последние мучительные моменты:

– Мне всегда нравилась эта небольшая пробежка по Балканам.

Самолет уже собирался начать разбег, когда вошел чиновник, поприветствовал Гарриет и отдал ей паспорт. Наконец двери закрылись, и самолет взлетел. Гарриет посмотрела в иллюминатор и увидела одинокую фигуру Гая. Ее вдруг пронзила мысль о том, что они могут больше никогда не встретиться, и ей захотелось бросить всё и вернуться к нему. Вместо этого она открыла паспорт и увидела, что на обратной визе стояла печать: «Anulat».

– Мне аннулировали визу, – в смятении сказала она, и вдруг ее охватила паника. Безразличие как рукой сняло. – Но мне надо будет вернуться! Они же не могут разлучить меня с мужем!

– Вы можете получить визу в Афинах, – стал успокаивать ее Добсон. – Румынский консул чудесный старичок. Для леди он сделает всё что угодно.

Он стал рассказывать ей о Дунае, который показался внизу: широкая лента, испещренная судами, вдоль берегов которой тянулись цепочки нефтяных барж.

– Знаете ли вы, что существуют карты, датируемые 400 годом до нашей эры, на которых отмечен исток Дуная в Пиренеях?

– Но ведь исток Дуная не в Пиренеях?

Добсон рассмеялся, настолько восхищенный ее невежеством, что она почувствовала себя непринужденно. Она была благодарна ему за компанию. До войны она путешествовала в одиночестве и наслаждалась своей независимостью. Теперь же ей хотелось держаться за Добсона: он был приметой ее нормальной жизни с Гаем. Она поддерживала себя мыслью о том, что у нее есть цель. Ей надо найти работу для Гая и жилье для них обоих. Ей вспомнилась Белла, которая осталась единственной англичанкой в Бухаресте – теперь, когда все ее английские друзья разъехались. Она сказала об этом Добсону, но тот улыбнулся без малейших признаков беспокойства:

– Я сказал Белле, что миссия поможет ей уехать, если мы будем вынуждены покинуть страну, но она не выказала интереса.

– Нельзя же было ожидать, что она оставит Никко.

– О, мы бы взяли и Никко. Они оба говорят на нескольких языках. Мы бы могли ими воспользоваться. – Добсон хохотнул, но казался слегка раздраженным. – По правде сказать, она полагает, что устроилась как нельзя лучше.

Внизу виднелась только перина белых облаков, сквозь которую, словно острова, проступали темно-синие кончики холмов. Утро набирало силу, и облака постепенно расступались, обнажая высушенные солнцем балканские склоны. Несколько раз самолет попадал в воздушный карман и резко снижался, и тогда можно было разглядеть камни, расщелины и даже альпийские цветы.

Среди холмов показалась София – маленький серый город под серым небом. Это был конечный пункт назначения для большинства пассажров.

– Жаль, что я не останусь здесь, – сказала Гарриет.

Услышав это нелепое заявление, Добсон улыбнулся.

– Афины – чудесное место, – сказал он. – Вы познакомитесь там с прекрасными людьми.

Он уже был готов проститься с ней и не понимал, почему ей не хочется продолжать путешествие в одиночестве.

Когда самолет приземлился, Гарриет прошла с Добсоном по взлетному полю до барьера. Его ждал шофер, и, пока багаж Добсона грузили в автомобиль, Гарриет обернулась и увидела, что ее чемодан выставили на траву, а самолет покатился по полю.

– Они улетают без меня! – вскрикнула она.

– Вряд ли это возможно, – сказал Добсон, но самолет уже оторвался от земли. Добсон поговорил с болгарским шофером, который сходил в таможенный пункт и, вернувшись, сообщил, что румынский самолет отказался продолжать полет. Всем пассажирам, следующим в Афины, было предложено пересесть на самолет немецкой компании «Люфтганза».

– Но почему?

Гарриет встревожилась. Ей вспомнились слова Галпина: «Когда начинаются неприятности, воздушное сообщение прерывается первым». Она хотела знать, что произошло, но никто не мог дать ей ответа.

– Возможно, их напугали какие-нибудь слухи, – сказал Добсон. – Вы же знаете этих румын.

– Я не могу лететь «Люфтганзой», – сказала Гарриет. Она была испугана. В Бухаресте рассказывали о каких-то английских предпринимателях, которые вылетели из Турции на самолете «Люфтганзы», но вместо Софии их отправили в Вену, где арестовали и посадили в тюрьму.

Видя ее испуг, Добсон улыбнулся:

– Лично я спокойнее чувствовал бы себя на самолете «Люфтганзы», чем на любом румынском самолете.

– Но это же запрещено.

– У вас нет выбора: за ограждение здесь не выпускают, а в Бухарест вы вернуться не можете, так что придется путешествовать на имеющемся транспорте.

Огромный самолет «Люфтганзы» стоял на летном поле. У трапа ждал немецкий служащий. Гарриет стало дурно. Поражаясь сама себе, она взмолилась:

– Пожалуйста, дождитесь моего отлета.

– Боюсь, что не могу, – сказал он. – Министр ждет меня к обеду.

Чуть не плача, она сказала:

– Осталось всего минут двадцать.

– Извините.

Добсон пробормотал что-то сочувственное. Из его манер ушла вся легкость.

– Я не могу заставлять министра ждать, – сказал он наконец, и его вежливый тон прозвучал непоколебимо.

После того как Добсона увезли, Гарриет некоторое время сидела на лавочке у таможни, разглядывая немецкий самолет. Пассажиры начали подниматься на борт, и она поняла, что медлить бессмысленно. Как сказал Добсон, она не могла ни остаться здесь, ни вернуться обратно. Теперь ей стало ясно, что это значит – быть человеком без гражданства, без дома.

В очереди на трапе стояло пятеро мужчин – все, как ей показалось, крайне враждебного вида. Прямо перед ней стоял старичок с игрушечной собакой-копилкой. Он с улыбкой оглянулся на нее, и она увидела его редкие желтовато-седые волосы, нос картошкой, водянистые глаза. Он выглядел так же зловеще, как и остальные. Однако, когда подошла его очередь, старичок достал британский паспорт, и Гарриет тут же взглянула на него по-другому. Заглянув ему через плечо, она увидела, что он был отставным консулом по фамилии Ливерсейдж, 1865 года рождения, постоянно проживающим в Софии. Немецкие служащие обращались с ними – двумя британскими подданными – с ледяной вежливостью. Гарриет была рада, что рядом с ней этот старичок с игрушечной собачкой.

Когда они вошли в самолет, он уступил ей дорогу, предоставляя возможность выбрать место, а потом уселся рядом. Поставив собачку на колени, он похлопал ее потертый бок и пояснил:

– Я собираю деньги на больницы. Сотни фунтов уже собрал, знаете ли. Тысячи! Я занимаюсь этим уже более пятидесяти лет.

Путешествие больше не пугало ее. Какова была вероятность, что самолет свернет с маршрута, чтобы арестовать молодую англичанку и семидесятипятилетнего старика?

Пока они летели над горами, мистер Ливерсейдж говорил не умолкая и делал паузы только для того, чтобы выслушать ответ на какой-нибудь свой вопрос. Откуда она приехала? Куда направляется? Чем занималась в этой части света?

– Ваш супруг – университетский профессор? – спросил он. Манеры у него были самые учтивые, но ответ на этот вопрос был для него явно важен. В зависимости от него он определил бы ее положение. Гарриет задумалась, считается ли провинциальное учебное заведение университетом, но решила ответить положительно. Мистер Ливерсейдж, казалось, был доволен.

Ближе к границе Болгарии небо начало расчищаться. Когда они пролетали Македонию, самолет вдруг вынырнул из облаков в ослепительную голубизну. Вдали показалось Эгейское море, чьи изумрудно-голубые волны ласкали золотистые фракийские берега. Мимо них совсем близко проплыла гора, напоминавшая перевернутое ведро, но Гарриет не успела обратить на нее внимание мистера Ливерсейджа: тот был погружен в какое-то рассуждение. Пока она разглядывала острова Спорады, обрамленные лиловыми водорослями и нефритовым и бирюзовым мелководьем, мистер Ливерсейдж рассказывал о своей жизни в Софии, где у него был «чудный маленький домик с чудным маленьким садом» и где он в целом «жил очень хорошо». Но ему порекомендовали уехать. Болгарии тоже грозила война, которая двигалась с запада, словно серая лава, готовая захлестнуть их всех.

– Так мы здесь и оказались! – сказал он, поглаживая свою собачку дряблой рукой, испещренной старческими пятнами. – Держим путь в Афины. Возможно, там я и обоснуюсь. Вот потеха-то, а?

Вероятно, он был прав. Гарриет улыбнулась – впервые с того момента, как накануне вечером вошла в разоренную квартиру. Эти воспоминания бледнели по мере того, как Балканы и все признаки наступающей осени оставались позади. Они вернулись в лето. Пейзаж внизу был окрашен в золотисто-розовые тона. Льющееся через иллюминаторы солнце светило всё ярче.

Их путешествие продлилось до самого вечера, и всё это время мистер Ливерсейдж держал свою копилку на коленях. Он взял с собой пакет с бутербродами и поделился ими с Гарриет. Порой во время беседы он так крепко сжимал свою собачку, что у него белели костяшки пальцев, но его бодрая и непринужденная манера держаться как бы сообщала, что необходимость сорваться с места и бросить прежнюю жизнь была для него делом совершенно обыденным и ничуть его не огорчала. Самолет летел прямо на юг, явно не собираясь поворачивать. Гарриет осознала, что они уже были над Афинами.