Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 61)

Он уже надел пальто, и было слышно, как Паули стаскивает багаж в холл, но Инчкейп явно никуда не спешил. Гарриет разлила выпивку, а Инчкейп прошелся по комнате, поправляя абажуры и любуясь ими. Заметив, что одна из шахматных фигурок опрокинута, он поставил ее на место. С удовольствием оглядывая свое имущество, он сообщил:

– Паули всё отлично упакует. Он сдаст все вещи на склад и будет приглядывать за ними до моего возвращения.

Инчкейп явно не жалел, что расстается со своими приобретениями, но он был богатым человеком и легко мог купить всё снова.

Вошел Паули и сообщил, что он нашел такси и снес чемоданы вниз. Когда они вышли из комнаты, он, всхлипывая, стоял у входной двери. При виде горя Паули веселость Инчкейпа развеялась, лицо его напряглось. Он положил руки ему на плечи, словно собираясь сказать что-то важное, но после паузы просто произнес:

– До свидания, дорогой Паули.

Для Паули это было уже слишком. Он с воплем рухнул на колени, схватил Инчкейпа за руку и принялся покрывать ее поцелуями.

Инчкейп снова улыбнулся. Он принялся двигаться к выходу, но Паули пополз за ним, пока они не оказались в коридоре. Инчкейп стремительно, но аккуратно высвободился и поспешил вниз по лестнице. Гай и Гарриет спустились вслед за ним, сопровождаемые рыданиями Паули.

Пока они ехали к вокзалу по длинным, темным переулкам, в автомобиле царило молчание. Инчкейп с мрачным видом опустил голову, но вдруг встрепенулся и спросил:

– Вы ничего не сказали Пинкроузу?

Они не говорили с Пинкроузом, хотя, увидев, как он сидит один в гостинице, испытали приступ вины. Если бы он сам подошел к ним и проявил хоть малейшее дружелюбие, им сложно было бы солгать ему, но он избегал их и «держался особняком».

– Если бы старый дурень пришел к поезду, это было бы и вовсе невыносимо, – сказал Инчкейп и взглянул на Гая. – Завтра можете сообщить ему, что меня вызвали по срочному делу. Не говорите, куда я уехал. Скажите, что я вернусь, но, если он захочет уехать, не останавливайте его. Здесь ему делать нечего. Если он уедет в Афины, то сможет доплыть оттуда до Александрии.

– А куда он поедет потом? – спросил Гай.

Инчкейп хмыкнул.

– Бог знает. Пусть сам добирается домой. Хватило же у него сил добраться сюда.

Он улыбнулся, думая о своем друге, после чего прочувствованно сказал:

– Он не пэр, разумеется. У него какой-то шотландский титул, по-моему, хотя в нем нет ни капли шотландской крови. Такие титулы – одно надувательство. Сам бы я не стал подобным пользоваться. И он унаследовал очень мало денег. Даже в молодости он был чудаком. Приехал в Кембридж, да так там и остался. – Инчкейп хохотнул. – Он любит рассказывать историю об одном кембриджском профессоре, которому выпала честь поговорить с Наполеоном. Выдающийся человек, конечно, сказал профессор, но сразу видно, что не из Кембриджа.

Некоторое время после этого Инчкейп сидел, тихо хихикая – то ли над этим анекдотом, то ли над Пинкроузом, но вероятнее всего, подумалось Гарриет, от радости, что он уезжает, а Пинкроузу придется справляться самому.

Чтобы донести багаж Инчкейпа до поезда, потребовалось нанять трех носильщиков. Видя, как Гарриет наблюдает за чемоданной процессией, Инчкейп пояснил:

– Я забрал летние вещи и несколько ценных предметов, чтобы сохранить их в надежном месте. Нехорошо оставаться совсем без всего.

Скорый поезд стоял у платформы, но оживления вокруг не было. Большинство вагонов оставались пустыми. В эти дни никто уже не путешествовал ради удовольствия. Немногочисленные пассажиры ожидали отправления, но голоса их терялись в мрачном эхе. Одна группка состояла из молодых английских инженеров из телефонной компании. Гай остановился поговорить с ними и узнал, что им несколько часов назад приказали покинуть страну. Они обратились в Британскую миссию, но там им посоветовали уехать.

Багаж был перенесен в вагон, Инчкейп заселился в свое купе и вышел в коридор. Он улыбнулся сверху вниз Гаю и Гарриет, которые стояли на платформе, не зная, уходить им или оставаться.

– Хорошо вам отдохнуть, – говорили они. – Берегите себя!

– Я займусь нашим вопросом, как только приеду, – сказал Инчкейп. – Мы будем требовать повышения зарплат и права покинуть корабль, когда сочтем нужным, не так ли?

Последовало долгое молчание. Атмосфера была унылой. Возможно, Гай и Гарриет, одиноко стоящие на платформе, показались Инчкейпу печальными, и он сказал, словно оправдываясь:

– У вас всё будет хорошо. Вы еще молоды.

– Разве это имеет значение? – спросила Гарриет.

– Огромное. До сорока о смерти не думаешь, а после – не думаешь ни о чем другом.

Он рассмеялся, но в неверном вокзальном свете Гарриет показалось, что он выглядит особенно больным и старым.

– Кроме того, в Англии было бы хуже, – добавил он.

– Я бы предпочла бомбардировки в компании соотечественников, чем изоляцию здесь, – сказала Гарриет.

Инчкейп снова рассмеялся.

– Это вам сейчас так кажется.

Разговор вновь увял, и Инчкейп оглянулся на свой застеленный диванчик.

– Послушайте, нет смысла ждать. Кто знает, когда поезд отправится. Сейчас везде царит бардак. Я неважно себя чувствую, так что давайте прощаться, и я прилягу.

Он высунулся в окно и протянул одну руку Гарриет, а другую – Гаю, улыбаясь своей прежней иронической улыбкой. По его покрытому синяками лицу сбежала слеза.

– До свидания, до свидания. Я вернусь прежде, чем вы успеете по мне соскучиться.

Он высвободил руки, резко отвернулся, зашел в свое купе и захлопнул дверь.

Гарриет взяла Гая за руку. Пока они шли по темному вокзалу, где пахло углем и дымом, а в воздухе ощущалась грусть прощаний, Гарриет подумала, что она и сама скоро уедет, а Гай останется здесь один.

27

Хотя Гай и страдал от отсутствия работы, он всё же не спешил начинать разговор с Пинкроузом. Он собирался пойти в «Атенеум» утром в понедельник, но промедлил до обеда, после чего решил дождаться вечера.

Когда Принглы уже собирались сесть за стол, зазвонил телефон. Это был Добсон, который сообщил, что Пинкроуз пришел в Британскую миссию в глубочайшем расстройстве. Тем утром Галпин настиг его в вестибюле гостиницы и рассказал о нападении на Инчкейпа. Профессор сразу же направился на квартиру к Инчкейпу, где Паули сообщил ему, что его друг покинул Румынию. Пинкроуз в панике отправился в миссию и потребовал, чтобы ему немедленно организовали частный самолет до дома.

– Кстати говоря, – прервал сам себя Добсон, – это правда? Инчкейп действительно уехал?

– Да.

– Но почему втайне? – Тон Добсона был легким, почти насмешливым, но в нем слышалась сталь. Дожидаться ответа он не стал. – Что ж, дорогой мой, теперь этот благородный лорд – ваша забота. Он пробыл здесь больше часа, тратил наше время, выдвигал какие-то безумные требования, просил частный самолет и прочая и прочая и прочая. У нас просто нет на него времени. Его превосходительство предложил ему лететь в Персию или Индию, но он говорит, что у него нет денег. Я сказал, чтобы он ехал в Афины. Там он будет в безопасности и, возможно, встретит какую-нибудь родственную душу. Как бы то ни было, мы сделали ему выездную визу. Он волен ехать куда пожелает. Будьте другом, не давайте ему путаться у нас под ногами. Постарайтесь убедить его в том, что «Железная гвардия» вовсе не стремится повредить лично ему, как бы он ни был убежден в обратном.

Затем Добсон хохотнул и стремительно повесил трубку.

Гай уселся за стол.

– Я пойду к нему сразу же после обеда.

После обеда он остался за столом. Понимая, насколько неприятным будет разговор, Гарриет не торопила его. Она уезжала на следующий день и теперь отправилась в спальню, чтобы собрать одежду в дорогу. Несколько минут спустя Гай с несчастным видом вошел следом и спросил:

– Может быть, ты могла бы пойти со мной? Его успокоит тот факт, что ты еще здесь.

– Хорошо, но сначала мне надо поговорить с Сашей.

Она купила Саше маленький дешевый чемодан, чтобы тот сложил туда одежду, которую ему отдал Гай. Саша пожелал взять с собой некоторые свои рисунки, и, поскольку их нужно было уложить на дно саквояжа Гарриет, она собиралась попросить его отобрать нужные листы. Войдя к нему в комнату, она увидела, что он свернулся на кровати клубком, словно котенок.

Она не раз жаловалась на навязчивые звуки гармоники, и Саша стал играть на ней почти беззвучно, зажимая ее в ладонях.

Его имущество было аккуратно сложено на столе. Рисунки были готовы к упаковке.

– Что это за дурацкая мелодия? – спросила Гарриет.

Саша оторвался от гармошки и ответил:

– Называется «Эй, Ионеску». Деспина ее всё время напевает.

– Когда мы приедем в Афины, тебе надо будет серьезно заняться учебой, – заметила Гарриет, стараясь говорить строго.

Саша улыбнулся ей и вновь приложил к губам гармошку.

Хотя наступила сиеста, вестибюль гостиницы был забит людьми. Как и в день прибытия военной миссии, прислуга гостиницы не успевала обслужить и половину желающих выпить послеобеденный кофе.

Галпин, мрачно наблюдавший за собравшимися, сообщил Принглам, что, по слухам, сегодня в город прибывает высокопоставленный немецкий офицер по фамилии Шпайдель.

– Говорят, что он молод и хорош собой. Посмотрите только на этих чертовых баб! Словно кошки в течке! А вот и главная стерва пожаловала.

В гостиницу вошла княгиня Теодореску. Она вернулась в Бухарест, рассчитывая, подобно прочим представителям своего класса, на поддержку немцев, которые защитили бы ее от «Железной гвардии». Поговаривали, что она уже завела себе молодого любовника – одного из германских офицеров. Сейчас они толпились вокруг нее, пока она пылко что-то говорила, дергая плечами и бурно жестикулируя. На ней было новенькое манто из меха леопарда. Что может быть омерзительнее, подумала Гарриет, чем глупая, самовлюбленная, жадная женщина, наряженная в шкуру животного, превосходящего ее во всех смыслах?