Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 60)
За выездной визой пришлось постоять в очереди, но ее выдали без вопросов. За обратной въездной визой ее послали в отдел, где не было ни одного клерка. Очередей там не было. Она некоторое время подождала, после чего ей сообщили, что клерка нет в здании. Возможно, он придет к пяти.
Ближе к вечеру она вернулась в префектуру, но так никого и не застала и потребовала позвать начальника. Когда он наконец появился, то забрал ее паспорт и исчез на двадцать минут, а вернувшись, сообщил, что ей выдадут визу для возвращения только в том случае, если она предоставит рекомендательное письмо из Британской миссии.
Она отправилась в миссию, ощущая упадок духа из-за усталости и неопределенности. Из какого-то переулка до нее донеслась старинная румынская мелодия – та самая, названия которой никто не знал. Привязчивая и загадочно простая музыка напомнила ей о том дне, когда они с Гаем и Кларенсом катались в санях. В памяти всплыли освещенные витрины магазинов, отбрасывавшие золотые отблески на снег, и ее охватила острая тоска по зиме. Она сказала себе, что никуда не поедет. Не могла же она оставить Гая. Ей даже не хотелось уезжать из Бухареста.
Пересекая площадь, она увидела Беллу, которая шла к «Атенеуму». Они столкнулись прямо под нацистским флагом.
Светило мягкое осеннее солнце. На Белле был новый шерстяной жакет, а на плечах красовалось норковое боа. Это была их первая встреча после возвращения Беллы в Бухарест. Увидев Гарриет, она воскликнула:
– Я собиралась вам позвонить! Как вы думаете, сколько мне сегодня дали на черном рынке? Больше шести тысяч за фунт! И курс еще растет. Дорогая, мы просто разбогатели! Я покупаю всё, что вижу. В конце концов, никогда не знаешь, так ведь? Только что заказала новое пальто – каракулевое, конечно. Сама выбирала шкурки. Такие крошечные! Написала на каждой свое имя, чтобы без подмен. Никко я заказала с полдюжины новых костюмов – лучший английский твид. Главное, успеть купить всё, что осталось. И туфли – по дюжине пар каждому. Почему нет, правда? Раз уж есть деньги.
В экстазе от своего внезапного обогащения она подняла голову и улыбнулась, глядя на флаг и прозрачное светлое небо.
– Я так люблю это время года, – сказала она. – После летней жары оно так освежает. Чувствуешь себя
Белла и впрямь была полна жизни. Она чуть ли не пританцовывала в своих новых туфельках из зеленой крокодиловой кожи. Не дождавшись от Гарриет ответа, она взглянула на нее повнимательнее и догадалась спросить:
– А как дела у вас с Гаем? Что вы думаете о происходящем?
Гарриет посмотрела на свастику.
– Вас это не смущает?
Белла вновь подняла взгляд и неловко рассмеялась.
– Смущает? – переспросила она. – Не знаю. В каком-то смысле я ощущаю себя в безопасности. Хорошо, когда тебя защищают, пусть даже и немцы.
Она серьезно посмотрела на Гарриет. В глазах у нее блеснуло недовольство.
– С Румынией очень нехорошо обращались, знаете ли. Страны-союзники давали свои гарантии, но ничего не сделали.
– А что будут делать румыны, когда иностранцы уедут?
– Пригласят немецких специалистов, полагаю.
– То есть Плоешти по-прежнему будут управлять, исходя из иностранных интересов. Или немцев уже не считают чужими?
Белла с обиженным видом вздернула подбородок, словно усмотрев в этих словах какое-то личное оскорбление. Она сделала такое движение, будто собиралась уйти, но ее остановило воспоминание об их прежней дружбе. Она оглядела Гарриет одновременно сочувственно и раздраженно:
– А вы как себя чувствуете? Нервничаете? Для меня-то всё по-другому, у меня есть румынский паспорт. – Она вдруг вспомнила о чем-то и весело рассмеялась. – Меня принимают за немку! Я могу получить всё, что хочу!
Прежде Гарриет опасалась, что с ее отъездом Белла почувствует себя одинокой, и поэтому не рассказала сразу о своих планах. Однако теперь было ясно, что веселость Беллы – это не истерика. Она справилась с происходящим, отказавшись от своей идентичности и встав на сторону врага.
– Гай хочет, чтобы я уехала на несколько недель в Афины, – сказала Гарриет. – Но мне не удается получить обратную визу.
Расхохотавшись, Белла схватила ее за руку.
– Дорогая, это же элементарно. Главное – правильно подойти к делу. Вложите тысячу леев в паспорт. Но зачем вам обратная виза? Самым разумным было бы остаться там.
– Мне придется вернуться. Гай не может уехать, пока не получит приказ.
– Я за ним присмотрю. Прослежу, чтобы он не безобразничал.
Белла наслаждалась собой. Она уютно устроилась и обезопасила себя, в то время как остальные были вынуждены бежать. Из своего выгодного положения она могла с легкостью раздавать советы.
– Возможно, вам понадобится, чтобы я приглядела за вашими вещами, – сказала она. – Например, за теми чудесными венгерскими тарелками. Я буду рада их приютить.
– Если мы уедем отсюда, можете забирать всё, что захотите.
– Что ж, мне пора. – Белла поправила меха. – У меня несколько примерок вечером. Хочу купить перчатки. Позвоните мне и расскажите, что вышло с визой. Повидаемся перед отъездом.
Она умчалась, пропев: «Пока-пока!» – а Гарриет вернулась в префектуру и снова попросила позвать начальника. Увидев в ее паспорте купюру в тысячу леев, он выхватил ее таким стремительным движением, что Гарриет еле-еле его заметила. Он тут же проставил ей обратную визу.
– Госпожа очень смелая, – сказал он по-английски. – Британцы, которые уезжают отсюда, обычно не хотят возвращаться.
Он ухмыльнулся и вернул ей паспорт с небольшим поклоном.
Гарриет гадала, как Саша воспримет известие об их отъезде. Он воспринял его равнодушно. В конце концов, подумалось ей, он жил именно так, как жило множество поколений его семьи: в укрытии, опасаясь необходимости бежать, но в полной готовности.
– А как же Гай? – спросил он.
– Он приедет, когда сможет.
Они с Гаем планировали содержать Сашу, пока он не найдет работу. Гарриет была удивлена, когда Саша тут же принялся размышлять о своем положении за границей: он заметил, что, оказавшись вне зоны досягаемости румынской юрисдикции, сможет получить доступ к состоянию, записанному на его имя в Швейцарии.
– Я буду очень богат, – сказал он. – Если вам понадобятся деньги, я дам.
– Тебе придется подтвердить свою личность.
– Это же могут сделать мои родственники?
Гарриет с улыбкой согласилась, думая при этом, где же могут быть его родственники.
Ничего неожиданного не произошло, и отъезд Инчкейпа был назначен на воскресенье. У него оставалось всего четыре дня на то, чтобы уладить свои дела, но он уладил их радикальным образом. Он решил отказаться от квартиры.
Он сообщил Гаю, что по возвращении планирует жить в пансионе.
– Не стоит закрывать глаза на реальность, – сказал он. – Рано или поздно всем нам придется уехать, и, возможно, это произойдет неожиданно. Лучше быть готовым к этому. Кроме того, в пансионе безопаснее, чем в квартире.
В воскресенье вечером Принглы пришли домой к Инчкейпу. Им открыл дверь Паули; его глаза покраснели. Проведя их через заставленный чемоданами холл в гостиную, где был жуткий беспорядок и горели все лампы, он принялся изливать свое горе.
Главным желанием его жизни, сказал Паули, было последовать за профессором, куда бы он ни поехал. Однако у Паули была жена и трое детей. Он был готов оставить их, но профессор, добрейший из людей, настоял, что долг Паули – остаться дома.
Паули даже не притворялся, будто верит в возвращение Инчкейпа. Слишком многое указывало на обратное. Говоря о предстоящей разлуке, Паули залился слезами. Плечи его тряслись; он вытащил мокрый платок и вытер лицо. Гай похлопал его по плечу и сказал:
– Когда война закончится, мы встретимся снова.
– Dupa răsboiul[77], – повторил Паули и вдруг оживился, словно ему впервые пришло в голову, что война может когда-нибудь закончиться. Он закивал, высморкался и, повторяя: «Dupa răsboiul!» – поспешил к Инчкейпу, чтобы сообщить ему о приходе гостей.
– Dupa răsboiul, – сказала Гарриет, представляя себе войну в виде моря, отделяющего их от мира прогресса и достатка. Возможно, им придется потратить все силы, пытаясь преодолеть это море. – А что потом? Мы, возможно, будем уже немолоды, и у нас не останется амбиций. Возможно, война никогда не закончится. У нас никогда не будет дома.
Пробравшись между чемоданами, она остановилась у стола и залюбовалась вазой с искусственными фруктами: малахитовый инжир, лиловая слива, огненно-красная хурма. Она посмотрела сливу на просвет и увидела, что она светится изнутри.
– Как ты думаешь, он отдаст мне фрукты, если я попрошу?
Гая потрясла сама мысль об этом.
– Разумеется, нет. Положи обратно, – быстро добавил он, услышав шаги.
Синяки Инчкейпа приобрели зелено-лиловые оттенки. Он выглядел немногим лучше, чем в утро после нападения, но к нему вернулась его прежняя ироничная непринужденность. Он подошел к китайскому шкафчику и вытащил из него три бутылки, на донышках которых плескалось немного жидкости.
– Можем их допить, – сказал он. – Что вам налить? Бренди, джин, țuică?