Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 53)

Крупье лопаткой отодвинул фишки. Никто не улыбался и никак не выказывал своего беспокойства или удовольствия, но, когда один из игроков, делая ставку, случайно задел фишку соседа, между ними тут же вспыхнула свара, короткая и бурная, напоминавшая ссору сумасшедших.

Шарик вновь понесся по кругу. Гарриет подошла еще ближе, и сидевший перед ней мужчина оглянулся, недовольный ее близостью. Она на цыпочках отошла.

Дойдя до противоположного конца стола, она поглядела на Добсона и увидела, что Гая рядом с ним нет. Он нашел себе собеседников в темной пустоте, простиравшейся за пределами стола. Подойдя поближе, она увидела рядом с ним Инчкейпа и Пинкроуза. Гай, как обычно, был полон воодушевления, но говорил вполголоса, а Инчкейп слушал его, склонив голову, засунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. Пинкроуз стоял в шаге от них и наблюдал за Гаем с таким видом, что Гарриет стало ясно: концерт Гизекинга будет забыт еще не скоро. Инчкейп поднял взгляд.

– Так вот вы где! – воскликнул он. – Пойдемте выпьем.

Он двинулся прочь и спросил Гарриет, когда она поравнялась с ним:

– Вы хорошо отдохнули?

– Очень хорошо. А вы?

– Не будем об этом. – Он понизил голос. – Я всегда не выносил этого старикана.

– Так зачем вы пригласили его в Румынию?

– А кто бы еще приехал в такое время? Какое впечатление он на вас произвел?

– Сложно сказать. – Гарриет ушла от ответа, вместо этого задав встречный вопрос: – Почему, интересно, он с таким подозрением относится к бедному Гаю?

Инчкейп раздраженно фыркнул:

– Он бы и Агнца Божьего заподозрил во всех грехах!

Когда они пришли в просторный, мрачный и скупо обставленный бар, где не было никого, кроме бармена, Инчкейп сообщил, что проиграл пять тысяч леев.

– Это был мой предел, – сообщил он. – А вот Пинкроуз! Мне не удалось уговорить этого старого скрягу расстаться ни с одним леем.

Он повернулся к Пинкроузу:

– Старый вы скряга, так?

Он толкнул его в плечо и повторил: «Так?» – с выражением насмешливого отвращения на лице, словно говорил с женой, которой стыдился.

Пинкроуз сидел, плотно сжав колени, плотно составив ступни и аккуратно сложив бледные ручки на животе. Подтрунивание Инчкейпа он, очевидно, воспринял как выражение приязни – и, возможно, справедливо.

В баре было холодно. Окна весь день простояли открытыми, и через них в помещение проникал сырой ледяной воздух. Пинкроуз начал ерзать. Он с несчастным видом поправил свои шарфы, но не успел ничего сказать, поскольку к ним подошел официант.

– Я полагаю, нам надо выпить горячей țuică, – с покровительственным видом объявил Инчкейп. – Отметим наступление зимы. Лично я люблю спячку. Планирую следующие шесть месяцев посвятить Генри Джеймсу.

Țuică подали в маленьких чайничках. Ее подогрели с сахаром и горошинами черного перца, и напиток утратил свою насыщенность и стал обманчиво мягким. Когда один из чайников поставили перед Пинкроузом, тот нахмурился и отодвинулся:

– Нет-нет, я, пожалуй, пас.

– Пейте же, – сказал Инчкейп с таким раздражением, что Пинкроуз налил себе немного в чашку и отпил.

– Мм! – воскликнул он. – Действительно, приятно согревает.

Подошел Добсон и уселся за их столик.

– Ну что, вам повезло? – спросил его Гай.

– Ничуть, – бодро ответил он. – Но в этой игре нельзя ожидать выигрыша. Надо играть ради удовольствия. Господи!

Он вытянул ноги и промокнул лысину шелковым платком.

– Как же не хватает нормальной жизни! Я уже не так молод, но был бы счастлив сейчас закрыть глаза и очутиться на балу дебютанток в «Дорчестере» или «Клэридже». – Он улыбнулся присутствующим, очевидно не сомневаясь, что они тоже были бы счастливы подобному времяпрепровождению, после чего аккуратно сложил платок и убрал его в карман. – А пока что назавтра мне предстоит вернуться к своему плугу.

Он повернулся к Пинкроузу и дружелюбно спросил:

– Вы надолго у нас?

Тот замигал, словно ему задали чрезмерно личный вопрос.

– Не могу знать.

– Он уже скоро уедет, – вмешался Инчкейп, широко улыбнулся Пинкроузу и повторил, словно говорил с глухим: – Я сказал, что вы уже скоро уедете домой.

– Господи помилуй, я ведь только что приехал! – ответил Пинкроуз. – Мне специально организовывали воздушный коридор, и, по-видимому, на обратном пути придется устроить то же самое.

– И кто же это, по-вашему, устроит? – поинтересовался Инчкейп.

Проигнорировав этот вопрос, Пинкроуз продолжал:

– Кстати, что с моей лекцией? Разве не пора назначить дату?

– Лекцию придется отменить.

– Отменить лекцию? Инчкейп, вы это серьезно? Я планирую осветить развитие нашей поэзии от Чосера до Теннисона. Центральный офис полагает, что это окажет значительное влияние на политику Румынии.

Инчкейп хохотнул сквозь сжатые зубы.

– Дорогой друг, на политику Румынии не оказал бы ни малейшего влияния и визит самого Чосера. Если бы к нам приехал Байрон или сам Оскар Уйальд, им и то не удалось бы собрать публику на лекцию об английской литературе.

– Что же, вы предлагаете, чтобы я просто взял и вернулся домой? Я же буду выглядеть настоящим дураком! Что скажут мои коллеги?

– Скажите им, что приехали слишком поздно. Надо было ехать полгода назад.

– Полгода назад меня не приглашали.

Губы Пинкроуза задрожали. На мгновение показалось, что он сейчас расплачется, но вдруг он улыбнулся:

– А, вы же пытаетесь, как это говорится, надуть меня, так? Это такой розыгрыш?

Он оглядел собравшихся, но никто даже не попытался ему ответить.

Гарриет волновало другое:

– Если на лекцию к профессору никто не придет, кто же будет ходить на занятия к Гаю?

– Это другое. Студенты молоды, лояльны, не имеют обязательств и жаждут знаний… Главное – сохранить хорошую мину. Кафедру надо открыть.

– И что же, Гай будет работать там один?

– Ну, если будет много студентов, я могу провести для них семинар.

Последовала долгая пауза. Гарриет чувствовала, что ей надо сказать что-нибудь еще, но теплый и сладкий напиток уже начал оказывать свое успокаивающее действие. Что с того, что этот мир не идеален? Возможно, счастье еще ожидает их впереди.

Добсон зевнул и сказал, что планирует ненадолго съездить в Софию, чтобы отдохнуть:

– Мне хочется послушать оперу.

Гай повернулся к Гарриет.

– Почему бы тебе не поехать с ним?

Зыбкое счастье Гарриет тут же ускользнуло. В течение нескольких мгновений она была слишком растеряна, чтобы ответить, после чего запротестовала:

– Дорогой, что за глупости! С чего ты взял, будто Добби захочет ехать со мной в Софию?

Добсон сел прямее и заверил ее, что был бы очень рад.

– Разумеется, – подтвердил Гай, который и не сомневался в этом, после чего пояснил Добсону: – Происходящее начинает действовать ей на нервы.

– Никогда бы не подумал.

Добсон улыбнулся, как будто Гай сказал какую-то нелепость, и Гарриет решила, что так оно и есть. Особенно ее задело то, что она четко заявила, что никуда не поедет без Гая, и всё же этот вопрос возник снова.