Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 52)

За садом простиралось поле, по которому бежала речка с низкими берегами. Церковь была окружена серебристыми березами, листья которых пожелтели, напоминая шелковые деревья[73]. Гарриет казалось, что не только церковь, но и всё вокруг: блестящая река и березы, окружавшие постройки рыже-золотистым туманом, – выглядело как Россия. Это место нельзя было назвать пугающим, но оно определенно было странным. «Далекий край», – подумала она, хотя и сама не знала, от чего он был далек. В этой стране, где бы они ни находились, они были вдали от дома.

Перейдя по мосту, они вышли на тропинку, ведущую к монастырю. Церковь и каменные флигели были окружены деревянными развалюхами, в которых жили миряне. К церкви шли четыре женщины, одетые в черное, с черными платками на головах. Они шли на некотором отдалении друг от друга. Первая женщина, худенькая и пожилая, с интересом уставилась на гостей. На ее смуглом, морщинистом, беззубом лице со следами страданий было написано заискивающее любопытство. Она кивнула им и зашла в церковь.

Гай остановился и нахмурился. Ему, очевидно, было неловко, но Добсон, не задерживаясь, прошел в тяжелые деревянные двери.

– Пойдем, дорогой, заглянем внутрь, – сказала Гарриет и повела его вслед за Добсоном. Однако ей удалось лишь мельком увидеть интерьер, освещенный свечами, и священника с поднятыми руками, который делал пассы над двумя монашками, распростертыми перед ним на полу, подобно облаченным в черное куколкам. Гай ахнул и стремительно вышел, грохнув дверью. Старушки вздрогнули, священник поднял взгляд; даже монашки на полу зашевелились.

Потрясенная Гарриет выбежала вслед за мужем. Прежде чем она успела его упрекнуть, он напустился на нее:

– Как ты могла зайти в это жуткое место, к этим шарлатанам?

Несколько минут спустя Добсон вышел с непринужденным видом, словно ничего не произошло, однако на обратном пути он был менее разговорчив.

Гарриет шагала молча, понимая, что сейчас Гай своим поведением мог настроить против себя всю власть Британской миссии. Гай тоже молчал – возможно, всё еще переживая увиденное в церкви.

На обратном пути они прошли через запущенный квартал с давно не стриженной травой; его обветшалые шале в объявлениях гордо именовались «пансионами» и «частными санаториями». Дорога пересекала мелкую прозрачную речушку, на дне которой лежали ржавые консервные банки и старые матрасы. Гарриет остановилась на мосту, и Добсон, возможно осознавая испытываемую ею неловкость, оперся на перила рядом с ней.

– Если бы вы были знатной дамой восемнадцатого века – к примеру, леди Эстер Стэнхоуп[74], – то сейчас стояли бы на границе между австрийской и турецкой империями.

Услышав такое сравнение, Гарриет слегка порозовела, и Добсон одобряюще ей улыбнулся.

За обедом он сел за их столик, а после чая пригласил прокатиться с ним в Синаю.

Когда он вывел свой автомобиль из гаража при гостинице, им оказался «Дион-Бутон» Фокси Леверетта. Это был автомобиль цвета кларета, с золотистыми деталями и маленьким квадратным капотом. Корпус его раскрывался, словно тюльпан, демонстрируя кожаную обивку всё того же цвета кларета. Медные фары и большой клаксон были отполированы до блеска. Добсон оглядел автомобиль с довольной улыбкой.

– Думаю, доедет. Он в отличной форме.

По пути в Синаю он был всё так же разговорчив. Указывая в сторону светлых безлесных холмов, он сказал:

– Видали ли вы когда-нибудь такие злобные холмы? Кажется, они что-то замышляют, правда? Они пользуются дурной славой у местных крестьян. Мы с Фокси приезжали сюда прошлой зимой, чтобы покататься на лыжах, и решили опробовать их. Когда мы сообщили об этом нашей кухарке, Илеане, она рухнула на колени и заголосила: нет, господа, что вы, туда никто не ходит, там дурная земля! Фокси велел ей подняться и не валять дурака, но она всё заливалась слезами, пока собирала нам бутерброды, а на прощание поцеловала нам руки, думая, что никогда нас уже не увидит. Как бы то ни было, мы приехали туда и очень долго карабкались наверх: холмы куда выше, чем кажется. Снег был восхитительный. Когда мы взобрались, Фокси сказал: с чего, мол, говорят, что сюда никто не ходит, вот же собачьи следы. И тут мы всё поняли. Мы нацепили лыжи и скатились по склону быстрее, чем когда-либо в жизни. Когда мы вернулись, Илеана уже собрала всех окрестных кухарок, и они устроили по нам тризну. Увидев нас, они визжали как резаные. Решили, что перед ними привидения.

Рассказывая это, Добсон всё прибавлял скорость, после чего с гордостью указал на табло:

– Сорок делает, – сказал он.

Автомобиль дрожал от напряжения.

Теперь разговор вращался исключительно вокруг Фокси: как он убил медведя в Западных Карпатах, как охотился на уток в дельте Дуная, как настрелял целую сумку белых куропаток.

– Ненавижу охоту! – взорвалась Гарриет.

– Я тоже, – дружелюбно согласился Добсон, – но хорошо, когда в кладовой есть птица. Есть что поклевать, когда возвращаешься ночью.

Они проехали мимо телеги, набитой крестьянами, которые тыкали пальцами в их автомобиль. Мужчины хохотали, женщины хихикали, прикрываясь ладошкой.

Смеясь вместе с ними, Добсон сказал:

– Как бы это всё понравилось Фокси!

Панегирик покойному продолжался – охотнику, женолюбу и главному балагуру миссии.

– Лучший парень в мире! Мы вместе снимали квартиру на бульваре Кароля.

Добсон рассказал, как Фокси стрелял дома из револьвера, используя в качестве мишени часы эпохи Людовика XIV. Как-то ночью он выстрелил в потолок и засадил пулю в постель домовладельца, который сказал:

– Если бы это был любой другой человек, господин Леверетт, я бы сказал ему: это уже чересчур.

По обочинам располагались открытые кафе. Всё это выглядело весьма по-городскому, но стоило им свернуть с главной дороги, как они оказались на каменистой пустоши, поросшей мхом и украшенной несколькими карликовыми кустами можжевельника. В долинах между холмами бездвижно лежали темные озерца.

Добсон остановил автомобиль, и они пошли по дорожке между камнями. Ближе к озерам росла трава, на которой паслись несколько худых коров. Указав на них, Гай сообщил:

– Гарриет утверждает, будто любит этих животных.

Добсон непринужденно рассмеялся:

– Возможно, она также не против полакомиться ими.

Гарриет опустила взгляд, стыдясь своей слабости. Гай приобнял ее за плечи и стал поддразнивать:

– Ну же, расскажи нам, почему ты их любишь?

Раздосадованная тем, что он принялся допрашивать ее в присутствии Добсона, она с вызовом ответила:

– Потому что они невинны.

– А мы виновны?

Она пожала плечами.

– А разве нет? Мы – животные в обличье человека, которые кормятся за счет своей человечности.

Он сжал ее плечо.

– Вина – это болезнь сознания, – сказал он. – Ее внушают нам власти предержащие. Они хотят обратить природу человека против него самого. Это позволяет меньшинству повелевать большинством.

Добсон вежливо улыбнулся, очевидно не вникая в разговор супругов, но Гарриет подозревала, что на самом деле он внимательно слушает Гая, и не стала продолжать эту беседу.

В сумерках они добрались до Синаи.

– Перекусим, прежде чем попытать удачу, – сказал Добсон, подразумевая, что Принглов не меньше его воодушевляет перспектива спустить деньги в казино.

Попытка сделать казино роскошным провалилась из-за присущей балканцам апатичности и суровости нависающих над ним скал. После заката воздух становился ледяным. Желтоватый свет ламп, освещавший сады, не в силах был развеять осеннюю мглу. Дорожки поблескивали от сырости.

Вестибюль пустовал. Та немногая жизнь, что еще теплилась здесь, была сосредоточена в главном зале, где использовали всего один стол. Игроки сосредоточенно молчали, освещенные низко подвешенными зелеными абажурами. Вокруг них держался полумрак.

Добсон занял свободное место. Гай встал позади него, наблюдая за игрой, в то время как Гарриет на цыпочках подошла к концу стола, где остановилась и принялась разглядывать лица, напряженно уставившиеся на рулетку. Какая странная коллекция, подумалось ей: игроки казались не более чем причудливыми выростами на своих стульях, наподобие диковинных грибов. У одного из мужчин, с неестественно широкими плечами, но при этом такого низкорослого, что он еле виднелся из-за стола, было широкое, бесформенное лицо, нездорово поблескивающее, подобно молочному желе. Рядом с ним сидела древняя старуха, иссохшая до состояния скелета, обморочно распялившая рот, словно уже умерла, не дождавшись помощи. Еще у одного мужчины была огромная голова, как будто он страдал от гигантизма. Повсюду виднелись лица, которые нельзя было назвать ни старыми, ни молодыми, но на всех была различима призрачная печать законсервированного упадка.

Гарриет казалось, что в этой комнате без окон, с искусственным освещением и днем и ночью, побледневшие от недостатка солнца люди существовали отдельно от всего внешнего мира; они ничего не знали о войнах, сменах правительства и угрозах вторжения; подобно закуклившимся насекомым, они не знали даже, что этот внешний мир вообще существует. Они не узнали бы и о приходе Судного дня. Для них все чудеса жизни сводились к маленькому шарику, катавшемуся в деревянной миске.

Шарик упал в канавку. По собравшимся пронеслось легкое трепетание, подобное вздоху. До этого момента игроки были так неподвижны, что Гарриет тоже стала ощущать: какие бы беды ни творились снаружи, здесь это не имело никакого значения.