Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 51)

При виде этого Гарриет вскрикнула и вскочила, не заботясь о реакции соседей. Когда она добежала до дороги, экзекуция уже была окончена. Крестьянин с лошадью повернули за угол и удалялись прочь. Она понимала, что даже если и догонит их, то ее румынского не хватит, чтобы выразить негодование. В любом случае крестьянин не обратил бы на Гарриет ни малейшего внимания.

Она отказалась от пирожных с кофе и поспешила обратно. Вернувшись к Гаю, она практически не в силах была говорить. Изумленный ее состоянием, он спросил:

– Что случилось?

Глотая слезы, она упала на скамейку в полном измождении. Перед ее глазами стоял крестьянин: на животном лице полная сосредоточенность и жуткое наслаждение.

– Мне здесь всё отвратительно, – сказала она. – Крестьяне омерзительны. Ненавижу их.

Содрогаясь от охвативших ее чувств, она продолжала:

– По всей стране животные мучаются – и мы ничего не можем сделать!

Ощущая, что не в силах справиться с этим, она прижалась к плечу Гая. Он обнял ее, чтобы успокоить:

– Крестьяне жестоки, поскольку с ними самими обращаются жестоко. Они и сами страдают. Причина их поведения – отчаяние.

– Это не оправдание.

– Возможно, но это объяснение. Надо пытаться их понять.

– Зачем пытаться понимать жестокость и глупость?

– Потому что можно понять даже это, а поняв – попытаться излечить.

Он сжал ей руку, но она не отреагировала. Он попытался отвлечь ее разговорами, но она молчала, словно пережила насилие и не способна была стряхнуть с себя потрясение.

Через некоторое время он снова взялся за книги.

– Почему бы тебе не съездить отдохнуть как следует? – спросил он. – Сейчас у нас есть деньги. Ты могла бы отправиться в Афины.

Ее лицо просветлело.

– Думаешь, мы могли бы съездить в Афины?

– Ты же знаешь, что для меня это невозможно. Инчкейп не хочет, чтобы я покидал страну. И мне надо готовиться к новому семестру. Но тебе ничто не мешает поехать.

Она покачала головой.

– Мы уедем отсюда только вместе.

После чая Гай счел, что достаточно поработал, и согласился прогуляться. Когда они дошли до леса, он вгляделся в ряды сосен, напряженных и тихих, точно затаивших дыхание, и отказался продолжать путь. Еще недавно, сказал он, тут водились медведи.

– Давай останемся на дороге. Так безопаснее.

Дорога провела их мимо деревьев на каменную пустошь. Небо было испещрено облачками, и в воздухе, словно толченое стекло, вился осязаемый холод. Поначалу Гарриет показалось, что она видит пепел, но, когда он растаял у нее на ладони, она восхищенно воскликнула:

– Это же снег!

Когда они дошли до первого сугроба, она прижала к нему руку, оставив на поверхности оттиск своей ладони. Она была куда легче и проворнее Гая и, радуясь разреженному воздуху, побежала вверх, пока не осталась одна, в тишине, посреди склонов. Услышав оклик Гая, она обернулась и увидела, что он стоит внизу, словно недовольный медведь, спасовавший перед ненадежной тропинкой. Она поспешила вниз, в его объятия.

Они вернулись в гостиницу, перед которой раскинулась усыпанная цветами лужайка. За время их прогулки туда сбрелись коровы, и Гай остановился, не желая проходить мимо них. Во всех животных он видел потенциальных врагов, не доверял бухарестским извозчичьим лошадям и опасался даже рыжего котенка Гарриет. Она взяла его за руку и провела мимо ближайшей коровы, которая подняла голову и взглянула на них, не прекращая жевать. Глядя, как она шлепает губами, Гай сказал:

– Эти зверюги могут быть опасны.

Гарриет рассмеялась.

– А я их люблю.

– Что, этих жутких тварей?

– Не только их. Всех животных.

– Как ты можешь любить тех, кто так от тебя отличается?

– Почему нет? Я не так уж люблю себя. А их, мне кажется, я люблю именно потому, что они совсем иные. Они невинны. На них охотятся, их мучают и убивают люди, которые воображают, будто Господь дал им право уничтожать всё, что им заблагорассудится.

Гай кивнул.

– Тебе хочется их защитить. Это я понимаю. Но откуда эта любовь? Мне она не кажется логичной.

Она и не пыталась объяснить. Гай полагал сострадание к представителям своего вида единственно возможным истинным видом сострадания в этом холодном мире. Ей же хотелось чего-то более беспристрастного – некой высшей справедливости, которая отомстила бы за всех беспомощных и страдающих невинных созданий. Трепеща от переизбытка чувств, она протянула руку к корове, но та осторожно отошла.

После ужина Гай устроился в постели, обложился подушками и вновь погрузился в чтение. Гарриет, разморенная горным воздухом, положила голову ему на плечо и наслаждалась его близостью и теплом. Оторвавшись от книги, он сказал:

– Ты в последнее время совсем не видишься с Беллой. И с Кларенсом. У тебя так мало друзей в Бухаресте. Разве тебе не нужно больше общения?

– Когда ты рядом – нет, – ответила она. – Правда, это бывает редко.

– Более чем достаточно, иначе ты бы от меня устала.

Она подняла взгляд, поняла, что он не шутит, и улыбнулась, покачав головой, но он уже не смотрел на нее. Она закрыла глаза и заснула.

Когда в воскресенье они спустились к завтраку и увидели за одним из столиков Добсона, Гай воскликнул:

– Вот это да!

Гарриет знала, что он был бы точно так же рад увидеть любого знакомого, даже если бы это оказался кто-то куда неприятнее Добсона, который, в свою очередь, был явно счастлив их встрече. Оказалось, что он приехал накануне ночью, чтобы «подышать воздухом», и собирался пробыть в Предяле всего один день. Он пригласил их прогуляться после завтрака.

Гарриет предоставила Гаю извиняться и отказываться, но предложение оказалось для него слишком соблазнительным. Он не только был польщен вниманием – он не мог не воспользоваться появлением нового собеседника.

Когда они вышли из гостиницы, Добсон предложил пройтись до русской церкви, находящейся в паре миль от них.

– Возможно, мы услышим там что-нибудь интересное, – сказал он. – В прошлый раз мне невероятно повезло: пели кондак[72] в память усопших.

Добсон говорил с таким восторгом, что Гай помедлил всего секунду перед тем, как согласиться. Он глянул на Гарриет, надеясь, что она придет на выручку, но она, уязвленная, заявила, что это прекрасная идея.

Они вышли из деревни по крутой дороге, окруженной маленькими виллами. Дорога была пыльной, а галька скользила под ногами. Над ними склонились, словно зонтики, старые каштаны; их рыжие и красные листья отбрасывали цветные тени. Земля под ногами была усеяна раздавленными орехами и палой листвой. В одном из садов высилась гигантская рябина, позолоченная россыпью ягод. Многие виллы были заколочены, их сады заросли, словно этим летом в них никто не приезжал.

Дорога становилась всё уже, дома остались позади; они вышли на плато, которое простиралось вдаль до самых холмов. Они тихо шагали по низкой сероватой траве, испещренной колокольчиками и ворсянками.

Добсон вел приятную, легкую беседу. Гарриет успокоила их встреча. Разумеется, будучи дипломатом и обладая соответствующей защитой, Добсон мог жить более вольготно, но вряд ли бы он уехал из Бухареста перед лицом грядущей опасности. Они уже два дня как покинули напряженную столичную жизнь, и Гарриет начинала чувствовать себя как пациент, которому впервые после операции разрешили сесть. Гай спросил, что произошло в Бухаресте после их отъезда.

– В пятницу, как вы, возможно, знаете, была годовщина смерти Кэлинеску, – ответил Добсон. – Гвардисты весь день маршировали по городу.

Они вышли к долине, в которой среди деревьев виднелись золотые купола русской церкви. Добсон резко сменил тему:

– Этот монастырь основала русская княгиня, игуменья, которая приехала сюда после революции со своими монашками. Королева Мария подарила им землю. Они собрали вокруг себя группу беженцев; многие из них живы до сих пор. Об этой диаспоре рассказывают какие-то мрачные истории: интриги, убийства, всё в этом духе. Какой бы роман мог из этого выйти!

Ранее Принглы видели в Добсоне только приятного собеседника, который одинаково благодушно вел светские беседы и разбирался с приказами об их высылке из страны. Теперь же он, очевидно, ощущал, что от него ждут большего, и они испытали на себе всю силу его обаяния, которое оказалось весьма мощным.

Наблюдая, как он шагает впереди нее, – полная ссутуленная спина, покатые плечи, вздымающиеся и опадающие при каждом неуверенном шаге, – Гарриет гадала, почему ей когда-то показалось, что Добсона будет непросто узнать поближе. Что может быть легче? Ей показалось, что сейчас самое время походатайствовать за Сашу, но она всё же смолчала – сама не зная почему.

Фокси Леверетту она доверяла инстинктивно. Каким бы легкомысленным он ни был, всё же он казался прирожденным либералом. Добсон же, при всей своей сердечности, был от нее закрыт. Что, если дипломатический кодекс заставит его выдать мальчика? Не будучи уверенной, что он не способен на такое, Гарриет решила молчать и боялась только, что Гай сам заговорит о Саше. Однако Гай никак не упомянул мальчика и, возможно, даже не вспомнил о нем.

Они спускались в долину, где было тепло, сыро, а высокая трава стояла вся в росе. Добсон привел их в тенистый яблоневый сад, тишину которого нарушало только жужжание ос и потрескивание ветвей, склонившихся под тяжестью спелых плодов. Они шагали по гниющим яблокам.