Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 50)
– Я не хочу оставаться тут один, – встревоженно сообщил Пинкроуз.
Пианист сидел неподвижно, дожидаясь, пока кончится суматоха. Окружающие, полудосадуя, полузабавляясь, наблюдали за тем, как эвакуируются три незваных англичанина.
Когда они оказались в вестибюле, Гай, изрядно вспотевший, извинился за то, что привел их сюда, а потом заставил уйти.
– Это было невыносимо, – объяснил он. – Я всё время думал о концлагерях.
Слишком разгневанный, чтобы что-то говорить, Пинкроуз повернулся и пошел прочь. Принглы двинулись за ним следом, но ему всю дорогу удавалось держаться на шаг впереди.
Когда Пинкроуза задержала вращающаяся дверь, Гай снова попытался извиниться, но тот поднял руку. Он уже достаточно пострадал и более не желал ничего слышать.
Часть четвертая
Налет
22
Поднимаясь в горы, поезд вез в себе тяжелый городской воздух. На этой неделе жара вернулась. Бухарест страдал от последних дней затянувшегося лета.
В Плоешти, где поезд задержался, жизнь совершенно остановилась. Густой солнечный свет лился на обнаженную землю и отражался от металлических крыш нефтеперерабатывающих заводов и складов. В стороне ждали грузовые поезда; на каждой цистерне был написан пункт назначения: Франкфурт, Штутгарт, Дрезден, Мюнхен, Гамбург, Берлин.
В вагоне, где ехали Принглы, было тихо, если не считать жужжания плененных мух. Темно-синий плюш был липким и пах углем. На оконных рамах угольная пыль мешалась с обычной. Их попутчиками были офицеры, скучающе развалившиеся на сиденьях. Они ехали на границу, чтобы охранять страну, которая потеряла почти всё, что когда-то имела.
Гай, поставив между колен полный рюкзак книжек, сидел в потоке солнечного света и то и дело поправлял очки, съезжавшие по потному носу. Он составлял учебную программу.
Английские журналисты, которые съехались в Бухарест, чтобы написать о свержении короля, так и не уехали: в городе постоянно что-то случалось. Гвардисты схватили уже восемь нефтяных инженеров. Одного из них нашли мертвым (в газетах писали, что он «скончался от сердечного приступа») где-то в переулках Плоешти. Остальные выжили, но были в ужасном состоянии.
Тем утром бывшего министра, который некогда полагал, что стране надо объединиться под крылом русских, нашли мертвым в Снаговском лесу. Ему выдрали все волосы и бороду и засунули всё это в рот. В последнее время он стал фанатичным приверженцем «Гвардии», но это его не спасло.
Галпин не покидал «Атенеума». С видом пророка, который наблюдает, как сбываются его худшие предсказания, он говорил всем заходящим в бар:
– Вопрос только в одном: кто следующий?
Гарриет казалось, что окружающие ожидали финального удара, который уничтожит их всех. За исключением Гая. Приближался новый семестр, и он полностью погрузился в подготовку к нему. Ему удавалось работать столько же, как и обычно, а Гарриет меж тем проводила всё больше времени с Сашей. Подобно людям, застрявшим в зале ожидания, они сидели на балконе, рассказывая друг другу детские стишки и дурацкие анекдоты, играли в несложные карточные игры и хихикали, как дети. Происходящее вокруг не позволяло заниматься чем-то серьезным. Гарриет понимала, что всё вот-вот рухнет, но Саша, казалось, верил, что такая скучная и беззаботная жизнь может продолжаться вечно.
Ее тянуло прочь из столицы, но, когда подошло время отъезда, она стала тревожиться. За время их отсутствия могло произойти всё что угодно. А что будет с Сашей, который остается на попечении Деспины? Когда они в прошлый раз ездили в Предял, погиб ее котенок. Деспина, сочувствуя страхам Гарриет, пообещала никому не открывать дверь. Саша, однако, переживал из-за их отъезда не больше котенка.
– У нас в Синае есть дом, – сказал он так, словно этот дом до сих пор ожидал их приезда. – Я бывал в Предяле. Сара ходила там в школу. Ханна не захотела: она отказывалась покидать отца.
Гарриет вспомнила младшую девочку.
– Видно было, что она обожала вашего отца, – сказала она.
Саша кивнул.
– Она проплакала всю ночь, когда он женился во второй раз.
– Вы были против?
– Все были против, но Ханна сильнее других. Мы не хотели другой матери.
– Ты очень любил его, да?
– Мы все его любили.
Саша по-прежнему отождествлял свои чувства со своей семьей: он не признавал их разделения.
–
Гарриет рассмеялась.
– В детстве я думала, что моя тетка – настоящая злая мачеха, но теперь я понимаю, что она была просто очень глупа. Говорила всё, что приходило ей в голову. Возможно, она забывала об этом через минуту и полагала, что я тоже забываю.
После долгой стоянки поезд выехал из Плоешти в сторону предгорья, утыканного деревянными нефтяными вышками, оставшимися с давних времен. За ними простирались высокогорные луга, но вскоре за окном замелькали камни, и пейзаж сменился на типичный для предгорья Южных Карпат: сосны и серый сланец.
Когда они покинули душный, затхлый вагон, их поразила хрустальная чистота воздуха. Он был таким чистым, что казался лишенным запахов и обжигал кожу, как эфир. Им хотелось немедленно отправиться на прогулку, но сначала надо было сообщить о своем приезде в полицию. Чумазый небритый полицейский, дыша чесночными парами, раздвинул свою коллекцию грязных кофейных чашек и медлительно проштамповал их документы. Получив, таким образом, право пробыть в Предяле не более недели, они отнесли свою поклажу в гостиницу, стоящую на длинной главной улице.
Серая горная деревня утонула в тени, но горные пики всё еще были залиты красноватыми лучами вечернего солнца. Узкие ледники, словно прожилки на мраморе, спускались по серым камням. На вершинах уже лежал снег. На этой высоте осень была хорошо заметна: буковые рощи пожелтели и напоминали львиные шкуры, наброшенные на черный мех сосен.
Предял служил и летним, и зимним курортом и до такой степени не поспевал за временем, что в местном кинозале показывали английский фильм.
Гарриет слегка тревожила необычайная тишина этого места. Ей казалось, что покидать столицу в такое время было настоящим безумием. Если произойдет вторжение, они узнают об этом последними. Но Гай мгновенно сбросил с себя все тревоги последнего года и потянулся.
– Мы как будто вышли из тумана, – сказал он, вдыхая легкий, бодрящий воздух.
Их комната оказалась маленькой и голой, но в ней стояла печка, которую по вечерам топили сосновыми поленьями. Их встретил тонкий и нежный запах дыма, который утешил Гарриет. Она начала радоваться предстоящему отдыху. Оставив сумки, они вышли, чтобы прогуляться в холодном синем воздухе. Небо стало бирюзовым. Окна магазинов засветились. Улица тянулась по горному склону, словно елочная гирлянда. Когда магазины закрылись, деревню окутал зимний сумрак. Развлечений не было никаких, кроме кинозала, где показ фильма неоднократно останавливался; при каждой остановке на экране появлялся номер и надпись: «Интервал». В их маленькой гостинице, предназначенной для любителей катания на лыжах, было нечем заняться. Гай достал сборники стихов и романы Конрада, готовясь провести выходные за работой.
Когда в первое же утро он взял с собой в сад целую охапку книг, Гарриет спросила:
– Мы можем просто прогуляться?
– Позже, – сказал Гай. – Сначала мне надо разделаться с этим.
Он предложил ей навестить знаменитую confiserie, дальновидный владелец которой в начале лета запасся сахаром. Теперь за его пирожными ехали со всей страны.
Гарриет с изумлением поняла, что проголодалась от одной этой перспективы.
Гай уселся в декоративном садике. Сырая зеленая трава, освещенная мягкими лучами затуманенного солнца, была усеяна ржавой листвой. Кроме нескольких клумб с мелкими георгинами кирпичного цвета, любоваться здесь было нечем. Гарриет прогулялась по местному базару: прямо на земле высились горы яблок, помидоров и черного винограда. Вокруг них стояло несколько цыган-лаеши[70], пользовавшихся дурной славой; это были дикого вида бородатые и длинноволосые мужчины, которые пожирали ее глазами, словно людоеды.
В confiserie было людно. Все столики в зале были заняты, а у стойки посетители так столпились, что им приходилось держать тарелки у себя над головами. В саду с краю были свободные столики. Гарриет вскоре поняла, почему они свободны. Стоило ей сесть, как ее окружили попрошайки: трое костлявых детишек в тряпье, напоминавшем ветошь кочегара. Один, хромой, передвигался прыжками, опираясь на плечо младшего мальчика. У девочки один глаз не видел. Возможно, она родилась такой: глазное яблоко было на месте, но совершенно белое, словно сало. Малышей подталкивали вперед – не то чтобы они нуждались в поощрении – две девочки постарше, которые голосили: «Foame»[71], прерываясь на хихиканье, словно это нападение на иностранку невероятно их смешило.
Гарриет дала им мелочь, но этого оказалось недостаточно. Дети продолжали плясать вокруг и ныть. Ожидая официанта, она наблюдала за небольшим золотисто-зеленым жуком, который полз по ограде. Если он свернет направо, им удастся выбраться отсюда, загадала она. Жук свернул налево, и она вдруг ощутила, что нависшая над ними опасность стала еще более зримой. Аппетит пропал. Она заказала кофе и в ожидании уставилась на дорогу, по которой крестьянин вел запряженную в телегу лошадь. Костлявая кобыла, шагавшая из последних сил, выйдя на булыжную мостовую, споткнулась. Крестьянин тут же принялся хлестать ее кнутом по глазам. Удары наносились с такой жестокой методичностью, что казалось, будто крестьянину требовался только повод, чтобы излить свою ярость.