Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 49)
– Я полагаю, что, какова бы ни была опасность, мужчина не имеет права покидать свой пост.
Кларенс расхохотался.
– Вам не грозит никакая опасность. А ваш пост – настоящее посмешище.
Услышав это, Инчкейп в ярости обернулся к нему.
– По крайней мере, я его не бросаю! Что касается опасности, хочу напомнить вам, что я был на похоронах Кэлинеску.
– Весь Бухарест был на похоронах Кэлинеску!
Пинкроуз явно возбудился, щеки его пылали, и он с интересом глядел то на одного, то на другого спорщика. Казалось, он впервые с момента своего приезда наслаждается происходящим.
Гай подошел к фортепиано, на котором Инчкейп расставил китайские шахматы, и принялся сосредоточенно двигать фигурки, но его лицо было печально; проявившиеся морщины сделали его похожим на морду басенджи. Когда Кларенс поднялся на ноги, чтобы продолжить спор, Гай произнес:
– Довольно, Кларенс.
– Ты прав, конечно. – Кларенс протянул руку и ухватился за плечо Гая. Пинкроуз так и вытаращил глаза. – Ты всегда прав. Ты единственный из нас, чье присутствие здесь оправданно. Летняя школа – это, конечно, немного, но ты занят делом…
Гай сбросил его руку.
– Летняя школа была закрыта на прошлой неделе.
Кларенс рухнул обратно в кресло и глубоко вздохнул.
– Да какая, к черту, разница? – пробормотал он.
Открылась дверь, и вошел Паули с двумя блюдами: на одном был рис, а на другом – некое подобие рагу. Он наполнил тарелки и раздал их, щедро улыбаясь. Подали местное вино.
Пока они ужинали, Дэвид сообщил, что тоже уезжает на выходные. Он собирается посетить дельту Дуная.
– Дельта! – с многозначительным видом повторил Кларенс. – Это он только так говорит.
Пинкроуз в панике глядел на Кларенса. До конца ужина никто не произнес ни слова. Когда Инчкейп поднялся, чтобы дать сигнал к окончанию вечеринки, это оказалось излишним: его гости и так принялись собираться.
21
Следующим вечером роль гостеприимной хозяйки далась Гарриет нелегко. Несмотря на маску вежливости, Пинкроузу не удавалось скрыть свое высокомерие. Было очевидно, что он и не пытался его скрывать. Так он выражал свой протест. Он был гостем, но гостем против своей воли и потому всего лишь держался в рамках вежливости.
Это был один из тех дней, когда на базаре ничего не продавалось.
– Ничего, кроме капусты, – объявила Деспина.
Гарриет пошла к «Драгомиру», где продавали еду тем, кто способен был за нее заплатить. Теперь самыми желанными гостями здесь были не румыны, а немки – жены атташе, которые в изобилии населяли два больших германских дипломатических корпуса. Решительные, крепкие немки, вооруженные веерами тысячных купюр (таким выгодным был для них обменный курс), представляли собой серьезных соперниц, и Гарриет осмеливалась противостоять им лишь от полной безысходности. Она приобрела две худосочные курицы и попыталась найти херес, но тот исчез из всех магазинов. В конце концов пришлось удовлетвориться бутылкой поддельной мадеры.
Когда Пинкроузу предложили этот напиток, он некоторое время разглядывал бутылку, приподняв бровь, после чего сказал:
– Пожалуй, я попробую немного.
Отхлебнув, он был приятно удивлен и выразил свое удовлетворение ерзаньем по стулу. Позволив наполнить себе стакан, он сообщил:
– Понятия не имею, почему профессор Инчкейп решил поселить меня в эту гостиницу.
Гарриет удивилась.
– «Атенеум» раньше считался английской гостиницей, – ответила она. – Для нас это своего рода убежище, а проживающие там английские журналисты практически не покидают ее.
– Она кишит немцами! – пожаловался Пинкроуз.
– В другой гостинице, «Минерве», гораздо хуже. Там полным-полно немецких дипломатов. Офицеров военной миссии поселили в «Атенеуме» только потому, что в «Минерве» уже не осталось места.
– Вот как!
Поучаствовав таким образом в разговоре, Пинкроуз умолк, внимательно оглядывая обстановку. Видя, как он смотрит на потертую мебель и старые ковры, Гарриет сказала:
– Эта квартира досталась нам с мебелью. Вещи сменили много хозяев и очень износились.
Профессор потупил взгляд и порозовел. От неожиданности он растерял всю свою надменность и вполне дружелюбно спросил:
– Я так понимаю, что книги ваши?
Она пояснила, что книги – в основном старые – собирал Гай, и он же привез их в Румынию в мешках. Профессор заинтересованно кивал. Хотя он и не глядел на Гарриет, его внимание было обращено к ней, и, когда Гай вмешался в разговор, Пинкроуз неодобрительно отвернулся.
У Гая было несколько сборников стихов, с авторами которых он был знаком еще в студенчестве. Он достал их, чтобы показать Пинкроузу автографы, но тот не впечатлился.
– Этой молодежи предстоит еще многому научиться.
Гай тут же бросился защищать поэтов своего поколения. Одновременно он наливал Пинкроузу мадеру, но, будучи близорук, увлекся спором и не увидел, как жидкость перелилась через край, побежала по столу и залила гостю брюки. Тот раздраженно цыкнул. Горячо извиняясь, Гай принялся промокать брюки, но Пинкроуз снова цыкнул и отодвинулся.
Гарриет позвала Деспину. Та обожала заходить в комнату, когда там были гости, и так долго вытирала пол вокруг Пинкроуза, что тот в конце концов раздосадовано заметил:
– Если мы не поужинаем в ближайшее время, то опоздаем на концерт.
Ужин они проглотили второпях. Пинкроуз ел со смиренным видом.
Прибыв в оперу, они были поражены количеством слушателей. Все явились разряженными в пух и прах, женщины были décolleté[68] и обильно украшены драгоценностями. Гарриет почувствовала, что что-то здесь не так. Обычная румынская публика выглядела иначе. Здесь же были слишком высокие, слишком важного вида люди, и все они говорили по-немецки. Вестибюль был уставлен цветами.
При виде такой роскоши Пинкроуз восхищенно вздохнул.
– В последнее время
Гарриет заметила, что все остальные недоверчиво их разглядывали.
– Тебе не кажется, что мы одеты неуместно? – спросила она Гая. Тот только посмеялся. В самом деле, казалось, что окружающие поражены самим фактом их появления, а не их нарядами.
Пока они пробирались к своим креслам, кругом шептались и переглядывались. Наконец на сцену вышли музыканты, и все успокоились. Дойдя до своих мест, музыканты остановились, а дирижер повернулся к главной ложе, располагавшейся на уровне сцены. Публика, потеряв интерес к Принглам, тоже уставилась на ложу.
– Похоже, на спектакль прибудет король, – сказала Гарриет Пинкроузу. Тот довольно заерзал в кресле.
Дверь в глубине ложи открылась, и в темноте замелькали белые манишки. Публика зааплодировала. Прибывшие в ложу держались с расчетливой грацией монархов. Возглавлял их высокий мужчина, который подошел к перилам и замер. Принглы узнали в этой тяжеловесной, мрачной фигуре доктора Фабрициуса. Аплодисменты перешли в овацию. Одетая в золото женщина – возможно, его жена – по-королевски пошевелила пальцами. Фабрициус поклонился.
– Это же не может быть молодой король? – спросил Пинкроуз.
Гай объяснил ему, что это германский министр. Пинкроуз разочарованно открыл рот, после чего кивнул, готовый с достоинством принять любое испытание.
Пока в главной ложе рассаживались, противоположную заполнили офицеры из военной миссии, которых сопровождали несколько изысканно одетых женщин. Не в силах сдержать улыбку, Гарриет прошептала Пинкроузу:
– А вот и княгини, с которыми вы так хотели познакомиться.
Дирижер поднял палочку. Публика встала. Ожидая услышать румынский национальный гимн, Принглы и Пинкроуз последовали примеру окружающих. Через несколько мгновений они осознали, что стоят под звуки «Deutschland über alles». Гай тут же сел обратно; Гарриет, чуть помедлив, тоже уселась. Пинкроуз, очевидно смущенный их поведением, продолжал стоять. Когда закончился гимн, тут же заиграли «Horst Wessel».
Озадаченный Гай впервые открыл программку.
– Гизекинг[69], – прошипел он Гарриет.
Она поняла, что произошло. Близорукий Гай, кипя энтузиазмом, купил билеты, не глядя на афишу. Это был немецкий пропагандистский концерт.
Когда Пинкроуз сел, Гарриет принялась объяснять, что произошло, но он уже и сам обо всем догадался и остановил ее жестом.
– Раз уж мы здесь, – сказал он, – давайте наслаждаться музыкой.
Гарриет была благодарна Пинкроузу за такой подход и вполне разделяла его точку зрения, но Гай был невероятно расстроен. Он выслушал первую пьесу, скрестив руки и повесив голову, но, как только она закончилась, встал.
Пинкроуз раздраженно уставился на него.
– Это невозможно, – прошептал Гай. – Я пошел.
Гарриет была заворожена музыкой и прошептала Гаю: «Давай останемся», но он протиснулся мимо нее. Поняв, что должна уйти вместе с ним, она поднялась с кресла.