Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 43)
Бродя по городу в липкой осенней жаре, Гарриет не видела никаких следов погромов, даже среди дымбовицких евреев. Вместо этого она каждый день встречала процессии, состоявшие из министров, чиновников, офицеров, священников, монахинь и школьников, которые шествовали в пышных похоронных процессиях. Гвардистские предводители принялись откапывать своих мучеников. Из них составляли группы, которым давали звучные названия вроде «Дечемвири» или «Никадору», и выставляли в гигантских гробах по всему городу, после чего хоронили со всеми возможными почестями. Эти похороны следовало посещать всем, кто надеялся занять какое-то место в обществе.
На птичьем рынке Гарриет наткнулась на поминальную службу, которую проводили на месте гибели убийц Кэлинеску. Она купила кочан капусты у дрожащего старого крестьянина, и тот сообщил, что среди скорбящих – «величайшие люди в мире». Кто же это, спросила она.
– Гитлер, Муссолини, граф Чиано и император Японии.
После церемонии место огородили и каждый день стали приносить туда свежие цветы, что мешало нормальной работе рынка.
– Великим днем станет тот, когда они откопают его превосходительство в Жилавской тюрьме[63], – сказала Белла. – Дождутся ноября, конечно, – годовщины его смерти. Никко говорит, что тогда-то беспорядки и начнутся.
В газетах объявили, что количество желающих вступить в «Железную гвардию» оказалось так велико, что прием пришлось прекратить.
Среди тех, кто нарядился в гвардистскую форму, оказался и квартирный хозяин Принглов, проживавший по соседству. Раньше при встрече с Гарриет он учтиво здоровался; теперь же, вырядившись в зеленую рубашку и бриджи и навощив усы, он упорно смотрел поверх ее головы, и Гарриет стала его опасаться. У него наверняка был ключ от их квартиры. Ей вспомнилось загадочное исчезновение плана нефтяной скважины; он был в числе подозреваемых. Зайдя в их отсутствие, он бы наверняка обнаружил Сашу.
Пару раз, выходя из дома, она видела, как какой-то человек при виде ее прятался. Она рассказала об этом Гаю, и тот решил, что это может быть посыльный их хозяина. Стесняясь теперь своих английских жильцов, он искал повод разорвать договор.
– Держи входную дверь закрытой, – сказала она Деспине. – Если квартирный хозяин захочет войти, не пускай его.
– Что вы, госпожа, – запротестовала Деспина, очевидно понимая сложившуюся ситуацию. – Если кто приходит, я делаю так… – Она приоткрыла дверь в гостиную и высунула нос в щелку. – А если это хозяин – бам! – Она хлопнула дверью. – Он дурной человек. Бьет свою кухарку.
Теперь в неделе было уже четыре постных дня, но даже в оставшиеся скоромные дни мяса было не достать. Деспина по два-три часа простаивала в очередях на вокзале и зачастую по возвращении театральным жестом протягивала хозяйке пустую корзину.
– На рынке сегодня нет ни сахара, ни кофе, ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ничего!
Наблюдая за пышными процессиями, шествовавшими посреди полнейшей неразберихи, Гарриет думала, что страна без малейшего сопротивления погрузилась в безумную автократию.
– Все в Бухаресте таскаются за этими гвардистами, – сказала она Гаю. – Почему никто не протестует?
– Здесь нет ни малейших шансов на активный протест, – ответил он. – Те, у кого хватило бы духу на протест, уже в тюрьме. Коммунисты – и не только они: либеральные демократы, все потенциальные бунтовщики – все брошены в тюрьму.
– А как же Маниу?
– А что он может сделать? Впрочем, судя по тому, что мне о нем известно, я бы на него не рассчитывал: это сугубо выставочный экземпляр. Он был предводителем трансильванских крестьян, и Трансильвания потеряна. Пойми, эта новая диктатура куда жестче предыдущей. Теперь существуют не только тюрьмы, но и концлагеря, а вся эта молодежь, прошедшая подготовку в Дахау, только и ждет повода, чтобы кого-нибудь отлупцевать. Впрочем, кое-какая оппозиция здесь всё же существует. Типичный румынский протест – это сатира. Такой подавить сложнее всего.
Он рассказал, что в «Двух розах», где традиционно встречались интеллектуалы, можно увидеть признаки уцелевшего либерального здравомыслия. Эти люди были запуганы до смерти, но не утратили способности смеяться. Они прозвали «Железную гвардию» режимом катафалков и рассказывали бесконечные анекдоты про Хорию Симу и его идеи. Сима враждовал с отцом Кодряну, который заявил, что дух его сына не одобряет нынешнего правителя, и назначил отца своим наместником на земле. Старика пришлось посадить под домашний арест, и он, понимая, что его могут убить, заявил, что лучше посидит дома, так как под крышей бывает меньше несчастных случаев.
– Есть и другая оппозиция, – продолжал Гай, – и она опирается на куда более влиятельную силу – немецкого министра. Ему надоели все эти процессии и песни про капитана. Он хочет, чтобы страна вернулась к работе. Несколько фабрик пришлось закрыть, поскольку их руководство посадили, а все рабочие ушли в «Железную гвардию». Финансы пришли в полный беспорядок, Кароль перевел бюджет страны в заграничные банки под своим именем. Теперь все капиталы заморожены. Кроме того, гвардисты собираются начать полномасштабное преследование евреев.
– Но разве немцы не хотят того же самого?
– Нет. Им безразлична расовая чистота Румынии. Для них эта страна – источник сырья. Фабрициус[64] сказал Симе, что еврейские гонения хороши для Германии, где на десять работящих немцев приходится один работящий еврей, но здесь на десять работящих евреев не сыскать и одного работящего румына. Если здесь всё же воцарятся закон и порядок, то лишь благодаря немцам.
19
Теперь Гай видел Сашу каждый день, и мальчик словно стал для него более реальным. Раздобыть граммофон не удалось, и Гай принес губную гармошку, которой Саша обрадовался чуть ли не больше, чем переезду в комнату.
– Первоклассно! – в восторге повторял он. – Первоклассно!
Комнату свою он содержал в порядке и сам застилал постель. Он повесил на стены свои рисунки и сложил взятые из гостиной книги аккуратной стопкой на тумбочке. Его пожитки – щетка, гребешок, карандаши, бумага и акварель – аккуратно лежали рядом. Какой бы бардак ни творился во внешнем мере, он окружил себя порядком и был счастлив.
Сидя на кровати, он принялся подбирать песенку, которую слышал по радио и которая показалась Гарриет болезненно уместной в их положении:
Когда они остались вдвоем, Гай сказал:
– Я поговорил с Дэвидом. Он думает, что Фокси Леверетт может помочь нам вывезти Сашу.
– И что же он может сделать?
– Оказывается, он не раз переправлял людей через границу. Но вообще это всё может решиться совсем иначе. Предположим, что Россия решит вторгнуться в Румынию. Они могут успеть раньше немцев.
– Думаешь, русские будут защищать сына банкира, который работал на Германию и сколотил состояние в Швейцарии?
– Нет, но он окажется в том же положении, что и все остальные, и сможет затеряться в толпе.
Гарриет начинала опасаться, что они не смогут предложить Саше ничего иного, кроме как затеряться в толпе.
На следующее утро, как обычно, позвонила Белла.
– Полагаю, вы вчера не слушали передачу Немецкого бюро пропаганды?
– Мы вообще не слушаем немецкую трансляцию, – ответила Гарриет.
– Мы тоже. – Белла умолкла, очевидно изыскивая всю доступную ей тактичность, чтобы помягче сообщить Гарриет неприятную новость. – Не хочу вас волновать, но…
Гарриет насторожилась.
– Что случилось?
– Мне кажется, вам надо знать. Вчера вечером мне позвонила госпожа Павловичи: они иногда слушают немецкую трансляцию, чтобы узнать реальное положение дел.
– И?
– Немцы зачитали список проживающих в Бухаресте англичан, которых считают неблагонадежными. Это было предупреждение. Они даже сказали, что эти люди будут отвечать перед гестапо.
– И что, в этом списке был кто-то знакомый?
– Вообще-то, да. Во-первых, Фокси Леверетт и Дэвид Бойд, – но с ними-то всё в порядке, они наверняка под дипломатической защитой.
– Кто еще?
– Инчкейп и Кларенс Лоусон.
– И Гай?
– Госпожа Павловичи сказала, что слышала имя Гая Прингла, потому она мне и позвонила. Но она такая рассеянная. Могла и ошибиться.
У Гарриет болезненно сжалось горло. Белла, понимая, что потрясла свою собеседницу, торопливо продолжала:
– Не могла же я держать вас в неведении. Вы бы и так узнали, конечно. Но вам всё же следует поговорить с Гаем. Он так сумасбродно ведет себя. Ходит в «Две розы», а это очень опасное место, там сплошные красные и художники. Вот увидите, там со дня на день будет налет. А эта летняя школа, полная евреев! Сами понимаете…
– Там осталось не так много студентов.
– Надо думать, – мрачно ответила Белла, как будто сам этот факт уже говорил о многом. Последовала пауза. Гарриет была совершенно опустошена и не знала, что сказать. Молчание нарушила Белла, сообщив, что она снова купила Никко отпуск и они решили провести последние летние недели в Синае.
– Нам уже надоела эта суматоха. Надо отдохнуть. Поэтому на всякий случай я прощаюсь с вами, дорогая моя, – на случай, если вас уже не будет здесь, когда мы вернемся.
Как только Белла положила трубку, Гарриет позвонила Инчкейпу. В его обязанности входило прослушивание немецкой трансляции. Он признал, что накануне вечером слышал и свое имя, и имена Гая и Кларенса.