Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 42)
– Думаешь, он ревнует к вашей дружбе?
– К чему же еще?
Не желая углубляться в эту тему, Гарриет сказала:
– Возможно. Но что же нам теперь делать?
– У нас же не только Кларенс есть. Нелегко бы нам тогда пришлось! Попробуем кого-нибудь еще.
– Кого же?
– Не знаю. Мне надо поговорить с Дэвидом. Я всё решу, не беспокойся.
Ближе к концу недели у входа в «Атенеум» Гай и Гарриет встретили выходящих оттуда княгиню Теодореску и барона Штайнфельда. Барон командовал служащими гостиницы, которые перетаскивали чемоданы в его «мерседес». Княгиня негодующе уставилась на Принглов, словно их появление ухудшило и без того ужасный день. Барон, однако, поздоровался с ними, явно желая объяснить свой отъезд.
– Мы уезжаем в горы, – сказал он. – Уже поздно, нам страшно, но главное – избежать жары. Тут мы расплавимся.
– Hör doch auf![60] – сказала княгиня, увлекая его к автомобилю.
Принглов удивил не столько этот запоздалый отъезд, сколько сопровождавшая его суматоха, и они рассказали об увиденном Галпину, которого встретили в баре.
– Бегут от жары, значит? – Галпин иронически скривил губы. – Не одни они.
Он рассказал, что гвардисты вломились в дом мадам Лупеску и обнаружили там шкатулку с письмами, которые компрометировали многих видных людей страны.
– Они все притворялись, что всё время поддерживали «Гвардию». Теперь они называют Лупеску грязной еврейкой, но она неплохо их провела. Шкатулка с письмами стояла раскрытая посреди спальни. Там были письма от людей вроде Теодореску, и все они обращались к ней «ma souveraine»[61] или «ваше величество» и писали, что ждут не дождутся ее коронации. Очень смешно, но «Гвардия» что-то не веселится. Смех нынче не в почете. Готов побиться об заклад, что от бухарестской жары в ближайшее время будут спасаться многие.
В газетах объявили, что период искупления завершится в воскресенье, и в этот же день королева Елена – королева-мать – вернется из изгнания, чтобы воссоединиться со своим сыном в Бухаресте.
Воскресная церемония началась с цоканья копыт. Собственный полк королевы, впавший в немилость после ее отъезда, теперь шествовал по площади в киверах и мундирах с галунами; они направлялись к вокзалу, чтобы встретить свою повелительницу. Весь город высыпал на улицы, чтобы поприветствовать их. Антонеску пообещал всем новый порядок, новые надежды, возрождение былого величия; и всё это, казалось, должно было вернуться вместе с изгнанной королевой, которая стала символом морали.
На шум из кухни выглянула Деспина. Она выбежала на балкон, где стояли Гай, Гарриет и Саша, и взвизгнула от восторга при виде гусаров, флагов и густой толпы на площади. Вот это новая глава! Однако поднятая лошадьми пыль еще не улеглась, как с Каля-Викторией донеслась песенка про капитана.
На протяжении недели искупления «Железная гвардия» держалась тихо. Все полагали, что гвардисты пали духом, поскольку Антонеску подыскивал новых исполнителей на роль полицейских своего режима. Как бы то ни было, теперь они явились на площадь. Что-то в них неуловимо изменилось. Они и раньше держались вызывающе, но теперь это просто-таки бросалось в глазах. Покончив с песней про капитана, они тут же затянули национальный гимн – с таким видом, будто обладали исключительным правом на обе мелодии.
– Не слышала раньше, чтобы они пели гимн, – заметила Гарриет.
Тех, кто шел во главе гвардистской колонны, люди машинально приветствовали, сочтя это шествие частью программы, но когда вслед за ними потянулись ряды мрачных, высокомерных лиц, аплодисменты утихли. Никто не знал, как реагировать на происходящее, и постепенно над площадью повисло молчание.
– Не нравится мне это, – сказал Гай и ушел обратно в комнату.
Гвардисты продолжали шагать по площади, как вдруг толпа снова оживилась. Под золотым балдахином шел старый митрополит, усыпанный каменьями, словно индийский принц. Его спутники, которые всю неделю бродили по улицам в черных облачениях, играя роль мучеников, теперь разрядились в золотые ткани. Когда эта ослепительная процессия вышла на площадь, толпы повалила в их сторону, оставив гвардистов в одиночестве.
Саша, в восторге от происходящего, перевесился через перила, а Деспина хлопала в ладоши, прыгала и восклицала:
– Frumosa, frumosa, frumosa![62]
Обойдя площадь по кругу, священники направились к собору, но их облачения еще долго сверкали вдали под лучами солнца. Громкие выстрелы оповестили присутствующих о прибытии королевы. Тут же все колокола в городе зазвонили, и толпа на площади подхватила ликующие вопли, долетевшие с вокзала. Колокольный звон и крики заглушили гвардистов, которые подняли головы и взревели что было мочи, стараясь пробиться сквозь шум.
Гарриет заглянула в комнату:
– Королева едет.
Гай положил телефонную трубку.
– Я только что говорил с миссией, – сказал он. – «Железная гвардия» пришла к власти.
– Ты хочешь сказать, что весь Кабинет министров теперь состоит из гвардистов?
– Да, за исключением пары военных и экспертов. Гвардистов поставили во главе всех значимых министерств.
– Что же теперь будет?
– Хаос, полагаю.
Воспользовавшись его беспокойством, Гарриет сказала:
– Тебе надо закрывать летнюю школу.
Гай хотел что-то ответить, но на площади опять раздались крики, и они вернулись на балкон. В золотой карете, украшенной розами, в сопровождении гусаров ехали королева и ее сын. Карета пересекла площадь и направилась в сторону собора. Вдруг всё затихло, и из громкоговорителей донеслось чье-то свистящее бормотание – это была трансляция богослужения. Словно повинуясь порыву ветра, вся толпа рухнула на колени. Гарриет видела, как женщины достают носовые платки и рыдают от избытка чувств.
Откуда-то издалека всё так же звучала монотонная мелодия «Capitanul».
18
Пересекая угол бульвара Брэтиану, Гарриет увидела, что «Испано-Сюиза» по-прежнему красуется в витрине, словно музейный экспонат. Она зашла и спросила, интересовался ли кто-то этим автомобилем. Приказчик мрачно потряс головой.
В каждом окне красовался портрет Кодряну. Тот же портрет глазел из окон напротив – пустых окон «Драгомира», крупнейшего продуктового магазина в Европе. Вокруг него толпились люди в ожидании хоть какой-нибудь еды.
В рамах зазвенели стекла: по площади на скорости шестьдесят миль в час промчалась стая гвардистских мотоциклистов. Они ехали на бульвар Кароля, где под домашним арестом содержались богатейшие жители Румынии в ожидании результатов расследования Хории Симы о происхождении частных состояний. Из их домов нельзя было ничего выносить. У каждой двери стояли вооруженные охранники.
Каждый день здесь происходили самоубийства. Одним из первых покончил с собой глава Молодежного движения, которого в прошлом июне наградил сам Гитлер. Он никак не мог объяснить пропажу двенадцати миллионов леев и застрелился. Полицейские объявили забастовку. Они сказали, что их работа стала слишком опасной: теперь власти предержащие могли в любой день оказаться в тюрьме, а вчерашние заключенные – возвыситься. Гвардисты взяли на себя роль полиции и с револьверами на поясах стали патрулировать улицы.
Когда мотоциклисты с ревом промчались мимо, приказчик приподнял бровь и одно плечо. Кто в наши дни купит такой символ роскоши, как «Испано-Сюиза»?
Утром позвонила Белла и сказала:
– Лучше бы уж не было никакой полиции, чем «Гвардия». Они только тем и заняты, что ходят по конторам и собирают партийные взносы. И не только по еврейским конторам. Им наплевать, чьи это деньги. Говорят, что очищают общество, но, если домой к вам вломится грабитель, гвардисты его арестовывать не будут. Надеюсь, вы сидите дома. Всё со временем наладится, конечно, но на вашем месте я бы пока что не выходила.
Если бы Гарриет последовала совету Беллы, то она, как и бывшие финансовые советники Кароля, как бывшие глава полиции и начальник тайной полиции, стала бы пленницей в собственном доме. Однако от беспокойства ей не сиделось на месте, и она бродила по улицам и каждый день встречала Гая после занятий. Ей казалось, что вряд ли на него нападут в присутствии женщины.
Поговаривали, что тысячи были арестованы и тысячи – казнены.
При попытке покинуть страну некоторых арестовывали. У других же просто отбирали всё ценное и отпускали.
– С Ионеску покончено, – сообщила Белла. – С тем, который был министром информации. Перестарался, пытаясь всем угодить. Он стал гвардистом, но понимал, что положение его ненадежное. Дети его ходили в меховых муфточках. В муфточках – в это время года! Естественно, это вызвало подозрения. На таможне их разрезали и нашли там золото и драгоценности. Мне всегда казалось, что он слишком уж умничает.
Кроме того, страну попыталась покинуть любовница Ионеску певица Флорика. Она добралась до Триеста, после чего вернулась обратно. По слухам, она заявила, будто поняла, что не может в такое время оставить свою страну.
Но, как заметила Белла, Флорика была цыганкой, а не настоящей румынкой, поэтому от нее можно было ожидать чего угодно.