Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 38)

Гарриет захотелось взглянуть на эти чудеса поближе, но стоило ей собраться, как в дверь позвонили. Это была Белла.

С того дня, когда они случайно столкнулись на Каля-Викторией, от Беллы не было ни слуху ни духу. Теперь же она с невиданным ранее пылом обняла Гарриет и вручила ей букет алых роз, словно был какой-то праздник.

– Как прекрасно! – повторяла она. – Чудесно!

Видя, что Гарриет держит в руках сумку и перчатки, она возопила:

– Только не вздумайте выходить на улицу! На вас нападут. Кароль поддерживал Британию, поэтому англичан сейчас не любят. Всё пройдет, конечно, но сейчас вам лучше не выходить из дома.

– На вас же не напали.

– Ну, это совсем другое дело. У меня румынские документы, и я говорю по-немецки. У меня такой отличный немецкий, что продавцы просто с ног сбиваются.

Гарриет вывела Беллу на балкон и усадила в кресло.

– Зачем куда-то идти, если у вас места в первом ряду? – сказала Белла. Кожа ее порозовела, волосы выгорели на солнце. Она выглядела великолепно, события этой ночи словно опьянили ее. – Как прекрасно, когда престол занимает сильный человек! Все говорят, что теперь-то Румыния вернет себе свое.

– Почему вы так думаете?

– Потому что Антонеску – настоящий диктатор. Он знает, как вести себя с Гитлером и Муссолини, он такой же, как и они. Готова поспорить, что не пройдет и трех месяцев, как эта страна снова встанет на ноги.

– А как же «Железная гвардия»? От них может быть масса неприятностей.

Белла фыркнула.

– Это вряд ли. Генерал не потерпит никаких глупостей со стороны этого сброда. Все их предводители перемерли. Говорят, что они как картошка: лучшие уже под землей.

Белла говорила так уверенно, что почти убедила Гарриет в том, что бояться нечего: мир вновь успокоится. Визит Беллы взбодрил ее, и она вспомнила, какие радости ей приносила их дружба. В этом городе женщина не могла никуда пойти в одиночку, но две женщины вольны были делать всё, что им заблагорассудится.

– Когда всё закончится, – сказала Гарриет, – давайте будем снова ходить в «Мавродафни».

– Да, конечно! – с энтузиазмом согласилась Белла. Она с восторгом посмотрела на Деспину, которая уже успела сбегать в кондитерскую и теперь поставила перед ними поднос с кофе и пирожными. – Сколько вы ей платите?

– Тысячу в неделю.

– Господь всемогущий! Учителя получают столько же. Вы их балуете. Я вам уже говорила. Мы все от этого страдаем.

Народ на площади бурными криками встретил новый выход Михая на балкон.

– Хороший мальчик, – сказала Белла. – Не такой яркий, как его отец, конечно. Неудачно получилось с Каролем. Говорят, что, когда Антонеску закричал: «Вы должны отречься!» – он разрыдался и сказал: «Но я же ничего дурного не сделал». Мне стало его жаль.

– У него было полезное умение рыдать в нужные моменты, – заметила Гарриет.

Белле не понравилось это замечание.

– Он был очень мужественным человеком, – сказала она.

– Дэвид Бойд говорит, что все слухи о мужественности короля распускались самим дворцом.

– Дэвид Бойд! – презрительно фыркнула Белла. – Много он понимает.

Чтобы умилостивить Беллу, Гарриет решила расспросить ее.

– Как вы думаете, что произошло с Каролем?

– Никто точно не знает. – Белла кивнула в сторону дворца. – Он может до сих пор быть там.

С Каля-Викторией на площади вышли гвардисты.

– Опять эта чертова песня, – сказала Белла. – Вот увидите, когда генерал освоится, он этот сброд живо разгонит.

За небольшой группой гвардистов шагали священники и монахини. Белла объяснила, что все празднуют День святого Михая – не только именины нового короля, но и день памяти «Михая» Кодряну, «святого» «Железной гвардии». Такое совпадение потрясло толпу, и она в почтительном молчании наблюдала за процессией, пока вдруг снова не поднялся шум. Из дворца вышел какой-то человек. Белла так и подскочила.

– Господи, да это же сам Антонеску, – сказала она. – То-то все с ума сходят. Надо спуститься и посмотреть.

Гарриет хотела уже встать, но Белла положила руку ей на плечо.

– Оставайтесь здесь, – скомандовала она. – Я буду держать вас в курсе. Буду каждый день звонить.

Когда лифт с Беллой уехал, Гарриет тут же поспешила вниз по лестнице. Из-за предупреждения Беллы она не стала выходить на площадь, а вместо этого свернула на бульвар Елизаветы. Ей казалось, что магазины должны быть закрыты, но, за исключением атмосферы всеобщей веселости, жизнь шла своим чередом. Рестораны были открыты. Под полосатыми зонтиками люди пили утренний кофе.

На Каля-Викторией, однако, уже ощущалась новая власть. Юноши и девушки, бесцеремонно расталкивая толпу, раздавали гвардистские памфлеты. Группка раскрасневшихся, растрепанных девочек, преисполненных сознанием собственной важности, разносила по магазинам плакаты. Эти плакаты тут же вывешивали в витрины; на них был изображен длинноволосый большеглазый юноша самой романтической наружности, смуглый, как цыган. Надпись внизу гласила: «КОРНЕЛИУ ЗЕЛЯ КОДРЯНУ – С НАМИ». Это был идеализированный портрет того самого капитана, который всегда был вместе со своими последователями.

Вскоре изображение этого противника Кароля – совсем недавно всеми презираемого предателя – появилось повсюду: он стал национальным героем, мучеником и святым.

Войдя в университет, Гарриет сразу же ощутила, что в здании пусто – или почти пусто. Швейцар, по всей видимости, взял выходной. Она прошла по коридору. Дверь в аудиторию была открыта. Шторы оставили поднятыми, и на пустые стулья лился густой и жаркий полуденный свет.

Гай сидел в своем кабинете. Он трудился над какими-то учебниками, но, заслышав шаги, резко обернулся. По-видимому, он рассчитывал увидеть студента и очень удивился при виде Гарриет.

– Все решили устроить себе выходной, – сказал он.

– Так почему ты не вернулся домой?

– На утро было запланировано три урока. Кто-то мог прийти на один из них.

– «Железная гвардия» вышла на улицы.

– Да, я их слышал. Ты же не тревожилась за меня? – Он нежно взял ее за руку. – Тебе нечего бояться. Гвардисты не будут сейчас устраивать никаких неприятностей. Они боятся упустить шанс вернуться к власти.

– Тебе же больше не нужно здесь сидеть. Пойдем прогуляемся по парку.

Он встал, затем взглянул на часы.

– Последний урок только что начался, – сказал он. – Подожду еще. Вдруг кто-то придет.

– Не придут. Не рискнут.

Но Гай не сдавался. Он прошелся по комнате, напевая что-то себе под нос, и Гарриет, не в силах это видеть, сказала:

– Подожду тебя на террасе.

Он просидел в кабинете еще десять минут, после чего вышел на террасу и нарочито бодро заявил:

– Ну что ж, пойдем в парк!

Жара набирала силу и приглушала все эмоции, словно пуховое одеяло. Но всеобщее веселье не утихало. Цыгане плясали между корзинами с цветами, повизгивая от восторга, словно для их народа настал праздник.

В парке было полно крестьян. Как обычно, большинство собралось полюбоваться tapis vert. Газон по-прежнему подстригали и поливали, но окружающая растительность уже утрачивала форму. Было очевидно, что за парком не следят. Изгороди давно не стригли, клумбы заросли сорняками. Канны и гладиолусы полегли, не в силах устоять без подпорок. Георгины, которые в прошлом году просто поражали своим великолепием, затерялись в чаще засохших цветов и листвы.

Они пошли по тропинке, которая вела к кафе на озере. В тени каштанов сидели крестьяне, обхватив колени руками: несмотря на праздничные наряды, они всем своим видом выражали привычное стоическое терпение. Раньше здесь всегда торговали тминными кексами и рахат-лукумом, но теперь сладости встречались редко и стоили дорого, и в тени остался лишь один торговец. Он продавал арахис.

Гай и Гарриет пересекли мостки и заняли свой обычный столик у перил. Гай принес с собой стопку учебников и, пока они ждали заказанное вино, достал перьевую ручку и углубился в работу. Гарриет выдали гвардистский листок, озаглавленный «Capitanul». Она продиралась через передовицу, в которой восхваляли генерала Антонеску. Во время суда над Кодряну его вызвали свидетелем и спросили, считает ли он Кодряну предателем. Антонеску пересек зал суда, взял Кодряну за руку и спросил: «Стал бы генерал Антонеску жать руку предателю?» После этого гвардисты сочли его своим.

Она отложила памфлет и стала наблюдать за Гаем. Ей не хотелось возмущаться или вмешиваться. Она начала понимать, что если Инчкейп игнорировал реальное положение дел, то Гай всего лишь притворялся, что игнорирует его. Возможно, он отказывался признавать всю безнадежность их положения, чтобы не пугать ее. Как бы то ни было, ей стало ясно, что, пока они живут в Бухаресте, ему нужно вести себя так, словно у него есть работа. Он должен верить, что в нем нуждаются.

Она оглядела мутную, грязную гладь озера. Год назад они сидели в этом кафе и думали, будто война – это локальный конфликт в трех сотнях миль отсюда.

Румыния тогда была богатой и лощеной страной, землей изобилия. Даже в этом кафе – одном из самых дешевых в городе – к заказанному вину приносили оливки, сыр и маринованные огурчики. Теперь эти продукты стали дефицитом. Прежде вода в озере была прозрачной, словно хрусталь, теперь же ее затянуло водорослями. Вокруг помоста плавали пустые бутылки, апельсиновая кожура, бумажные пакеты и спичечные коробки. Что же до самого кафе, его истертые перила, потрескавшиеся стулья и грязные бумажные скатерти словно воплощали упадок всей страны.