Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 37)

Кем бы ни был король, подумала Гарриет, он был союзником и защитником англичан. Она ничуть не жалела, что он сохранил за собой престол.

Не жалел об этом и Гай. Даже если фигура короля и не вызывала у него энтузиазма, еще меньше ему нравился Антонеску, который теперь стал народным символом силы и честности на фоне всеобщего смятения и коварства. В нем видели решение всех проблем, поскольку такого решения не существовало. Возможно, им предстояло в нем разочароваться.

День прошел без происшествий. Большинству казалось, что ситуация разрешилась; тем более они были поражены, когда вечером полицейские приказали всем немедленно покинуть улицы.

Принглы как раз направлялись в Английский бар и оказались заперты на площади. Они бросились к гостинице, но вращающаяся дверь была заперта. Никто не мог ни войти, ни выйти. Они побежали к стеклянной двери парикмахерской – она тоже оказалась закрыта. В окнах виднелись лица посетителей. Гарриет увидела Кларенса и помахала ему. Не мог бы он провести их внутрь? Он беспомощно потряс головой.

Из бокового окна выглядывали Галпин, Скрюби и другие журналисты. Портье оттолкнул их и закрыл ставню.

Опустевшая площадь казалась огромной. Булыжная мостовая отражала розовые отблески заката. Все ставни в гостинице, во дворце, в «Чине» и других зданиях были закрыты. Они словно оказались в бездне.

Один из полицейских, завидев Принглов – кроме них, вокруг уже никого не осталось, – приказал им идти домой. Гай спросил, что произошло, и ему сообщили, что в городе введено военное положение.

– Почему? – спросил Гай. – В чем дело?

Офицер равнодушно пожал плечами, после чего, не в силах молчать, сообщил, что планируется нападение на дворец.

– Чье нападение?

Этого он не знал.

Пока Гай и Гарриет пробирались через кордон, на площадь стали съезжаться грузовики с солдатами. У гостиницы остановился выкрашенный голубой краской танк. По всем углам расставили пулеметы. Рядом с их подъездом стоял военный грузовик с репродуктором, откуда доносилось требование не просто покинуть улицы, но также опустить ставни и освободить балконы. Каждый, кто выйдет на улицу после половины шестого, рискует угодить под арест.

Вернувшись домой через четверть часа после выхода, они с радостью увидели, что за это время к ним успел прийти Дэвид. Он наблюдал за происходящим с балкона.

– Что происходит? – спросила Гарриет.

– Переворот, я полагаю, – ответил Дэвид. – Дело рук генерала. Короля он обезвредил, но Лупеску и Урдэриану по-прежнему во дворце: надеются выиграть время. На самом деле знающие люди только посмеялись над этим декретом. Король просто выждет, пока ему не представится случай вернуть власть. Отсюда и нападение на дворец. Сделано на скорую руку, но может сработать.

– Так это революция?

– Что-то вроде того. Если мы спрячемся на балконе, то увидим всё своими глазами.

С площади не доносилось ни звука. Всякое движение прекратилось. Стемнело, но ничего так и не произошло. Мужчины выглядывали сквозь балюстраду, тогда как Гарриет прислонилась к косяку балконной двери. Внизу не было ни единого признака жизни. Полицейские и военные прятались в тенях. Каменный всадник в одиночестве восседал на своей гигантской лошади. Вокруг него в темноте блистали огни.

У тишины не было никаких призвуков. Она была абсолютной, словно в сельской местности.

Наконец у Гарриет затекло всё тело, она соскучилась и ушла на кухню. Слуги собрались на крыше в ожидании чего-нибудь интересного. Гарриет сделала бутерброды и отнесла их на балкон. Усевшись на пол, они устроили себе пикник. Вернувшись на свое место, Гарриет сказала:

– Я слышу чье-то пение.

Звуки пения были не более чем легкой пульсацией в воздухе. Пока они прислушивались, появился Якимов. Пение стало громче. До них донеслись звуки марша: из центра города шли колонны. Пение резко прекратилось, словно по чьему-то приказу. Раздались крики. Они становились всё громче. На площади отдали какой-то приказ. Тени вдруг ожили.

– Теперь-то мы что-нибудь увидим, – сказал Дэвид.

Из тьмы выбежали солдаты с ружьями наперевес. Они стали выстраиваться у выездов на Каля-Викторией и бульвар Елизаветы.

Шум нарастал, словно бурный поток, и вскоре в нем стали различимы угрозы в адрес короля, Лупеску и Урдэриану. Королю грозили смертью.

Марширующие колонны были уже совсем близко. На площади прозвучал другой приказ. Солдаты, стоявшие у бульвара Елизаветы, подняли ружья. Марширующие не остановились. Раздалась очередная команда. Солдаты выстрелили в воздух. Шум мгновенно стих. На мгновение настала тишина, после чего протестующие стали сдавать назад, но в знак протеста запели еще громче. Они пели «Capitanul».

Солдаты оставались на местах, но новых приказов не последовало. «Capitanul» вновь стал лишь пульсацией в воздухе, а потом окончательно затих вдали.

Гай и Дэвид поднялись на ноги.

– Давайте выпьем, – сказал Гай.

– Что же, революция не удалась? – спросила Гарриет.

– Этого хватит, – ответил Дэвид. – Теперь Антонеску сможет сказать: вы в смертельной опасности, я не могу вас защитить, уезжайте.

Гай разлил țuică, и Дэвид поднял бокал:

– Простимся же с королем. Уже к утру его здесь не будет.

Впоследствии прошел слух, что тем вечером Кароль написал на вечернем меню: «Auf Wiedersehen»[56]. Он знал, что должен уйти, но был уверен, что его страна в конце концов призовет своего остроумного правителя обратно.

16

На следующее утро Гарриет, еще лежа в постели, услышала ликование на площади. Город торжествовал.

Пока они завтракали, Деспина сновала по квартире, принося услышанные от других слуг истории. Она сообщила, что король до четырех часов утра отказывался подписать приказ об отречении и поставил свою подпись только после скандала по поводу полагающейся ему пенсии. После этого его тут же отвезли в Констанцу на немецком дипломатическом автомобиле и посадили на его же яхту. Лупеску и Урдэриану уехали вместе с ним, но дворец не опустел: теперь там обитал новый король, Михай, молодой, красивый и добрый. Михай будет править справедливо, как английский король.

Тем временем на площадь стекались толпы людей. Среди них было много крестьян, специально приехавших в столицу: мужчины в белых фризовых костюмах, женщины, яркие, словно тропические птицы, в праздничных платьях. Было очевидно, что работать сегодня никто не будет.

– Ты же не пойдешь в университет? – спросила Гарриет, но Гай счел, что ему всё же нужно там появиться, и ушел как обычно.

Сидя за обеденным столом, Гарриет услышала, как на площади запели песню про капитана. Она выбежала на балкон с чашкой кофе и увидела, как вокруг церкви маршируют люди в зеленом. Они прошли прямиком через толпу к дворцу, и караульные, которые накануне ночью отпугивали их выстрелами, взмахнули руками в фашистском приветствии.

Пока несколько сотен человек выстраивались перед дворцом, вокруг них бурлила толпа; гвардистам целовали руки и хлопали их по спинам. Всеобщее ликование оказалось таким заразительным, что Гарриет и сама развеселилась, хотя радоваться было нечему. Новый режим означает начало с чистого листа, однако потерянные земли никто не вернет, а стране по-прежнему придется подчиняться требованиям своего ненасытного союзника.

От этих раздумий ее отвлек возглас: «Госпожа!» Деспина бегала на улицу и теперь вернулась, переполненная впечатлениями. Она прятала руку за спину и, когда Гарриет вернулась в комнату, триумфально протянула ей кусок мяса. Это была пятница, а по пятницам они мяса не ели.

– Специально к отречению, – сказала Деспина. – И это не телятина, а говядина!

Они не ели говядины с начала весны.

– Раз король ушел, у нас будет мясо каждый день, – продолжала Деспина. – Ростбиф три раза в день!

После чего она рассказала, что, когда один из крестьян принял ее за венгерку и отказался обслуживать, она с возгласом «Sitie kiansinlai blogi!»[57] перевернула его корзину с помидорами. Во всеобщем веселье это происшествие осталось незамеченным.

– Неужели никто не жалеет об уходе короля? – спросила Гарриет.

От одной мысли об этом Деспина так и покатилась со смеху.

– Никто, никто. Вор, обманщик, потаскун – вот кем он был. Скатертью дорожка!

Обильно жестикулируя, она рассказала, как Кароль и Лупеску хотели покинуть дворец с коробками драгоценностей и мешками золота, но Хория Сима схватил их и отправил в Берлин, где их уже поджидал фюрер, чтобы свести счеты.

– O să-le taie gâtul[58], – сказала она и чиркнула пальцем себе по горлу.

– В самом деле? – недоверчиво переспросила Гарриет.

Ну конечно. Все только об этом и говорили.

Народ на площади закричал, и Гарриет с Деспиной бросились на балкон. Молодой король вышел на дворцовый балкон – высокий юноша в военной форме, окруженный министрами. Он поднял руку, и толпа буквально взревела от восторга. Гарриет впервые увидела, как люди всех возрастов карабкаются на памятник Каролю Великому. Солдаты, освобождавшие проезд для автомобилей, которые пытались добраться до дворца, пожимали руки направо и налево.

Когда король скрылся, стоявшие рядом с дворцовой оградой люди были так воодушевлены атмосферой всеобщего братания, что стали перелезать через нее. Вскоре толпы разгуливали по нарядным лужайкам, словно в городском парке.

Деспина так и ахнула. Никогда такого не было, сказала она. Никогда.