Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 36)
Услышав этот вопрос, Дэвид радостно фыркнул.
– Вот увидите! – сказал он.
Якимов подхватил чемодан и ушел в свою комнату, где упал на кровать. У него не было сил, но об отдыхе не могло быть и речи. Причиной его смятения были не только прогнозы Хаджимоскоса, который предрекал анархию и гильотину: его всегда пугало само слово «революция». Именно революция уничтожила состояние его семьи, из-за революции его бедный отец был вынужден отправиться в изгнание. Он вырос под отцовские рассказы о падении русской монархии и ужасающей гибели царской семьи. Якимов воображал, что уже вот-вот – через час-другой – рабочие покинут поезда, самолеты и корабли. Военные реквизируют топливо. Они окажутся в ловушке.
Фредди предупреждал, что в Бухаресте задерживаться не стоит, и говорил, что Румыния будет следующей.
Все твердили, что немцам не нужны беспорядки в Бухаресте. Восстание приведет к немедленному введению немецких войск. Якимов вдруг осознал, что, наведя подозрение на Гая, – это было не вполне порядочно, но времени на угрызения совести не оставалось, – он поставил под удар и себя, поскольку проживал в этом же доме. Возможно, у него не будет возможности доказать свою непричастность.
Ему снова вспомнился недавно покинутый Восточный экспресс. Он всегда стоял в Бухаресте не меньше часа. Почему бы не вернуться туда? Он благополучно добрался до дома и наверняка сможет спокойно вернуться на вокзал. И в кои-то веки он при деньгах – благодаря Фредди.
Сказав себе: «Сейчас или никогда, дорогой мой», Якимов вскочил и принялся собирать вещи. Он набил чемодан тем, что оставалось в ящиках.
Собирался он тихо. Ему хотелось сохранить свой уход в тайне – не потому, что он боялся, что его задержат: ему было стыдно, что он выдал старину Гая, а сам собирается сбежать. Попытавшись объяснить причины отъезда, он мог бы случайно выдать себя.
Окно в его комнате выходило на балкон. Крадясь мимо, он услышал шепот Дэвида Бойда:
– Идут. Теперь мы всё увидим.
Снаружи зашумели. Он посмотрел на площадь. Выходы с нее были перегорожены солдатами, державшими ружья на изготовку.
Шум нарастал. Очевидно, толпа пыталась прорваться к дворцу. Якимов надеялся, что во всеобщей суматохе никто не обратит внимания на переулки, которыми он надеялся добраться до вокзала.
Подхватив свое подбитое соболем пальто, чемодан и остатки денег Фредди, Якимов на цыпочках покинул квартиру. Выйдя на улицу, он услышал выстрелы и побежал в сторону бульвара Брэтиану.
До вокзала он добрался без происшествий. Восточный экспресс, не ведая о творившемся в городе, по-прежнему ждал пассажиров, которые, как ни странно, не торопились прибыть. Заполучив Якимова, экспресс словно бы удовлетворился этим и почти сразу же тронулся в сторону Болгарии. На границе возникла заминка, поскольку у Якимова не было выездной визы, но тысяча леев решила вопрос.
Он занял койку в полупустом спальном вагоне и на следующее утро проснулся уже в Стамбуле.
Часть третья
Революция
15
В первые дни сентября гомон на переполненной площади стал для Гарриет таким же привычным, как и шум проезжающих автомобилей. Вскоре после того, как Якимов уехал в Клуж, гомон усилился. Стали различимы крики «Аbdică» и звон бьющегося стекла. Восстание началось, подумала она. Выглянув, она увидела, что толпа бурлит, а полицейские развернули водяные шланги. Этой угрозы оказалось достаточно. Волнение утихло, но люди не разошлись. На этот раз они не собирались уходить. Даже если им не давали высказаться, они всё же могли оставаться на местах – немым укором в адрес обитателей дворца.
Гарриет вспомнила, как они с Гаем пришли посмотреть эту квартиру и она сказала, что тут они всегда будут в центре событий. Теперь казалось, что они угодили в самый центр неприятностей.
Позже, когда к протестующим присоединились служащие, у которых закончился рабочий день, с площади стали доноситься крики. Гай только что вернулся домой, и они с Гарриет вышли на балкон. Благодаря своей дальнозоркости она разглядела, что на ступенях дворца стоит человек в военной форме с поднятыми руками. Гай его не видел, но ему было прекрасно слышно, как ликует толпа.
– Может быть, это король? – спросила Гарриет. – Наконец решил уступить им?
Гай счел это маловероятным. В гостиную, размахивая руками, ворвалась Деспина и сообщила, что случилось чудо: Антонеску в третий раз привезли из тюрьмы и предложили стать премьер-министром – на этот раз уже на его условиях. Он согласился и первым делом потребовал отставки Урдэриану.
Теперь-то в стране будет порядок, провозгласила Деспина, ударяя себя кулаком по ладони.
Так, очевидно, думали все. С Антонеску обращались как с героем. Его автомобиль с трудом выбрался из дворцовых ворот – так плотно его окружили восхищенные поклонники. Когда ему всё же удалось уехать по бульвару Елизаветы, толпы стали расходиться, словно им уже нечего было ждать.
К вечеру объявили об отставке Урдэриану. Гай и Гарриет отправились на встречу с Дэвидом. Атмосфера переменилась: в воздухе больше не витал всеобщий гнев, на смену ему пришло ликование. Всем казалось, что это начало добрых перемен. Как сказала Деспина, теперь в стране наведут порядок. Один из прохожих, прощаясь с компанией, провозгласил: «En nu abdic!»[55] – чем вызвал всеобщий смех. С Антонеску ты быстро передумаешь, ответили ему.
Тем вечером Дэвид ждал Принглов в Английском баре. Он пригласил их поужинать в ресторане «Чина», что стоял на площади. Они редко могли позволить себе такие расходы, но это был особый вечер.
– Может случиться всё что угодно, – сказал Дэвид, – а у нас будут места в первом ряду.
Это был очень знойный день, и вечером было жарко, словно в середине лета. Уличные столики были заняты людьми, явно ожидавшими зрелищ.
– Что же, король отречется? – спросил Гай.
Дэвид фыркнул:
– Кажется, все именно этого и ждут.
Им отвели столик у ограды. Сидя под старыми липами, они наблюдали, как люди прогуливаются по площади. Вокруг памятника Каролю I стояла пара-тройка десятков человек – жалкие остатки утренней толпы. Вдруг все всполошились. Кто-то побежал к дворцу. Посетители ресторана оживились, заерзали и стали спрашивать официантов, что происходит. Те ничего не знали, и все оскорбились, словно от них несправедливо утаивают новости. Кто-то принялся звать старшего официанта – пожилого человека, который знал всех и вся. Он вошел на террасу и поднял руку, после чего сказал мягко и с ласковой укоризной:
– Это просто декрет, всего лишь декрет.
Вслед за этим он тихо пересказал подробности произошедшего официантам, которые побежали передавать их посетителям за столиками. Согласно новому декрету, диктатура короля отменялась – теперь за ним оставалось лишь право носить ордена и награждать ими других. Когда потребовалась его подпись, он пришел в ярость и обвинил Антонеску в государственной измене, но в конце концов подписал всё, что требовалось.
– Что ж, прощай, старая добрая власть, – сказал Дэвид. – Отныне он всего лишь марионетка. И что теперь делать генералу? Не будет же он править в одиночку. Ему придется обратиться к «Железной гвардии» или к армии, а он уже понял, что армии доверять нельзя.
– Думаешь, нас ждет диктатура «Железной гвардии»? – спросил Гай.
Дэвид пожал плечами.
– Не вижу другого выхода.
Наше положение стало еще более зыбким, подумала Гарриет.
В густой листве над ними зажглись гирлянды. Во дворце, где обитал король, лишенный всего, кроме своих орденов, засияли бесчисленные люстры. Над дворцом загорелась звезда – единственная на атласной синеве неба. Крыши поблескивали в последних лучах закатного солнца.
Вдруг площадка для оркестра осветилась, и музыканты в белых блузах и бархатных бриджах заторопились между столиками, раскланиваясь направо и налево. Они поднялись на площадку, взвыла скрипка, и на ужинавших обрушился вихрь музыки.
Гарриет вспомнился их предыдущий ужин в этом месте. Была середина зимы, и они сидели у двойного окна; их столик освещали фонари в саду, который был засыпан снегом и казался маленьким и уютным. На террасе стояли два сломанных плетеных кресла, на их сиденьях красовались снежные подушки. Снежная присыпка подчеркивала изящные изгибы спинок и сложные узоры переплетенных ветвей. Под деревьями стояла заснеженная сцена для оркестра – изящное сооружение в стиле шинуазри, покрытое желтым и золотым лаком. Видя ее сейчас, украшенную фонариками, листьями и цветами, невозможно было поверить, что вскоре она опять окажется в запустении.
Прошлой зимой Инчкейп сказал Гарриет, что враг не может вторгнуться в зимние месяцы. Скоро выпадет снег, сказал он, и мы будем в безопасности.
Она поняла, что скучает по снегу, и это ощущение, в свою очередь, вызвало ностальгию по детству – тому безопасному детству, которое было у нее до всех перемен. Но теперь настали иные времена. Прошлой осенью их отделяли от немцев две границы. Когда выпадет новый снег, они останутся в окружении немцев и «Железной гвардии».
Следующее утро было тихим. Гвардисты уже заняли места возле дворцовой ограды, но стояли там в одиночестве. Прочие горожане решили положиться на Антонеску.
Накрывая стол к завтраку, Деспина восторженно рассказывала об этом герое, который должен всё исправить. Когда-то он был единственным, кто осмелился противостоять королю, и пострадал за это. Теперь же он восстал. Он стал правителем. Что же до короля – тут она махнула рукой, словно пыталась сбросить ладонь с запястья. Король стал «никем».